Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 111

В этот час тени на головешки лечь не могли, и я не стал рисковать, отполз поглубже, забился в щель и даже вздремнул, насколько получилось, вполглаза. И вернулся на позицию, только когда солнце снова отпустило мою лежку, перекатившись дальше по небосводу.

Если Охотник всегда ходит здесь, на свою позицию он выдвигается обязательно в темноте. А в ночной темноте мой выстрел должен произойти с близкого расстояния. Через оптику в такую черноту глядеть толку мало. Значит, бить придётся с открытого прицела, да и то если сильно повезёт. Но это потом, а мне бы для начала хоть примерно определить его тропу. Может, до выстрела и вовсе не дойдёт. Может, я просто выслежу пока его с тыла, пойму, куда он ходит, где залегает, а уж после решу, как его ликвидировать, чтобы наверняка.

Охотник умён. Днём он с места не тронется. И я днём не двинусь. Тут вся игра в том, кто кого перехитрит, а порою – и кто кого пересидит. Вот я и сидел. Ждал.

К вечеру в гнезде пулемётчиков зашевелились. Устроили перекус. День выдался тёплый, и они расселись прямо на открытом воздухе, грелись на солнышке, гоготали и жрали, будто на пикнике, только фройляйн в обнимку не хватало. Это не передовая, повезло немчикам. Да и снабжение у них пока работало штатно: шестая немецкая армия в начале октября ещё не бедствовала, паёк вовремя подвозили. Ничего, думал я, глядя на них из своей норы. Придёт срок, и вы за корку сухую промеж собой за горло хватать станете, и тощих крыс ловить. Знал я, что их ждёт, а они покамест не знали, вот и смеялись.

Под вечер мимо моего пожарища прошёл патруль. Двое шагали вразвалку с карабинами за спиной. Один отделился, подошёл к соседней стене и стал мочиться на кирпичи в десяти шагах от меня. Я слышал его сопение, чуял пот. Очень хотелось прервать его беззаботность с помощью острого ножа, но, конечно, пришлось сдержаться. Немец потоптался, застегнулся, буркнул что‑то напарнику и ушёл. Я ещё долго не мог разжать пальцы на винтовке, все прокручивал в голове, как бы я их снял.

Но нет… Мне нужен Охотник, а это значит только одно. Ждем…

Больше за день ничего примечательного не случилось. Зато я высмотрел позицию получше, приметил её засветло. И, как стемнело, тихо перебрался туда.

Позиция была под кормой подбитого танка. Для стрельбы место дрянь, уж слишком приметное, а вот наблюдать оттуда можно вполне сносно. Из‑под чужой брони на вражеской земле стрелять нельзя ни в коем разе: засекут, и пиши пропало. Обложат, забросают гранатами, а если сильно всполошатся, то и огнемётчика быстро подтянут. Тогда уж мигом в пепел выжгут.

А всё‑таки вот так заляжешь – и нельзя забыть, что нынче уже октябрь. Ночью в степи под Сталинградом стыло основательно. К вечеру я разворачивал из скатки шинель и надевал ее поверх ватника. Сапоги на вылазку добыл на пару размеров больше, чтоб наматывать по две портянки на каждую ногу. Днём в них жарко, как в бане, зато ночью ноги в тепле, а это, считай, полдела. Надо бы ещё шерстяных носков раздобыть у местных. С каждой ночью, с каждой неделей холодало всё крепче. Скоро осень повернет и вовсе к зиме.

В учебниках сталинградская победа советских сил – это февраль. Снег, стужа. Но если я уничтожу Охотника, а потом, может, выслежу и Лангенау, и ещё генерала какого… Быть может, разгромим мы нацистов и раньше?

Мысль об этом, хотя и далёкая, похожая больше на мечту, всё‑таки грела – и ночь, и ещё день. На вторую ночь моего лежания в темноте, пересекавшей овраг, мелькнула тень.

Человек двигался бесшумно. До того тихо, что казалось, плывёт он над землёй, стелется. Из‑за плеча торчал ствол – винтовки или карабина, не разобрать. Я вскинул СВТ, приник к открытому прицелу, стал ловить силуэт.

Черт… Скверно вышло.

Ночь была черна. Как я ни щурился, как ни водил стволом, надежно поймать силуэт на мушку не выходило: фигура расплывалась, таяла, сливалась с темнотой. Понял я, что быстро и наверняка выстрела мне не сделать. А промахнусь – упущу. Один раз спугну, и больше он этой тропой не пойдёт, станет искать другую, а уж тогда вся моя засада напрасна.

Я перебрал в голове всё, что только можно, и решил: ближе надо. Другого выхода нет.

Выбрался из‑под брони, закинул винтовку за спину, вытащил из кобуры пистолет. Мягко ступая с носка, двинулся за тенью.

Наверняка, что это Охотник, я не знал. Но кому ещё взбредёт в голову шататься тут одному посреди ночи? Разведка обычно ходит не так: двое‑трое как минимум, а то и с головным дозором. И автомат был бы наготове, а у этого винтовка. Да и чего здесь в тылу разведке делать? Патрульный? Тот тем более топал бы не один. А эта тень тут совсем одна. И тихо так, крадучись, как хожу я сам – если б я закрыл глаза, проглядел его, то нипочём бы не услышал.

Ну а теперь я сел ему на хвост, и шёл за одинокой фигурой максимально осторожно. На какое‑то время преследуемый скрылся из виду. В темноте не разобрать было, где он, сколько до него: пятьдесят шагов, тридцать? А может, он вот здесь, рядом, в десяти, стоит и поджидает?

Чёрт… Дальше нельзя. Дальше уже риск и горячка.

Я притушил в себе охотничий азарт, осадил его холодным разумом снайпера. Выбрал место, присел, аккуратно, не звякнув, положив винтовку на обгорелый пень, так подойдёт для стрельбы из устойчивой позиции сидя. И стал ждать.

Он должен был появиться. Овраг впереди перепахало огромной бомбой, там не пролезешь. А вот здесь, где я засел, видна кромка, на которую выбраться сподручно. И когда тень полезет наверх, силуэт её встанет на просвет. Тут я его и сниму. Без оптики ударю, у меня будет пара секунд, не больше, пока Охотник не уйдет в темноту. Одна попытка.

Прошла минута. Две. Три. Пять.

Ну, где же ты?..

И вот над кромкой оврага показалась голова. Плечи. Тень выбралась на склон, выпрямилась. Ещё шаг, другой – и темнота его проглотит, уйдёт он с просвета. Медлить нельзя было больше ни мгновение.

И именно теперь было видно, что в правой руке он что‑то держал. Что – я не видел, рука уходила за корпус. Что это? Зачем? Что‑то не так… Нехорошее предчувствие кольнуло под сердцем. Но раздумывать было некогда, совсем некогда, и я дожал спуск.

Бах!

Выстрел раскатился по оврагу. Фигура взмахнула руками и повалилась навзничь, а потом покатилась обратно вниз.

И я разглядел, что у него было в руке! Сверкнул уголек сигареты в пальцах.

Твою дивизию! Это был не Охотник! Тот бы нипочём не закурил на вылазке.

Только винить себя мне было не в чем. Тень шла точно тем маршрутом, что я вычислил, в тот самый час, крадучись и молча, с винтовочным стволом за плечом. Всё сходилось до последней чёрточки, всё говорило: он.

Простой, выходит, немец. Но какого рожна он тут делал? Или не простой все же? Не повезло ему выйти на мою тропу вперёд Охотника.

Дальше раздумывать было некогда: выстрелом я себя выдал. Так что теперь поскорее перекатился в сторону, вскочил и побежал, стараясь громко не топать.

Сзади заорали. Я обернулся на бегу и увидел, как из землянки в склоне полезли тёмные фигуры, на головах очертания немецких касок. Кинулись к тому, кого я подстрелил.

– Алярм!!! Русишь! – понеслось из темноты.

А я бежал.

И запоздалая мысль догнала меня уже на бегу. Если тот был не Охотник, то где же сам Охотник? Он ведь тоже ходит здесь. Он может быть…

Стоп!

Я пригнулся, нырнул за вывороченный обломок стены – перевести дух, оглядеться, понять, куда дальше.

И тут же сбоку, из темноты, грохнул выстрел.

Ногу обожгло. Пуля прошла вскользь по бедру, но рассекла кожу и плоть глубоко. Останься я на открытом месте ещё секунду – свалила бы меня.

Вот ты где. Здесь ты. Тоже здесь!

Я завалился за стену. Пуля прошла по мясу, кости не задела, но кровило теперь знатно. По ноге потекло горячее, липко полилось в сапог. Перевязаться бы, да некогда. Я пополз дальше, пригибаясь, хоронясь за обломками и в ложбинах, и всё время следил, чтоб между мной и тем местом, откуда прилетела пуля, торчало хоть что‑нибудь. Хоть чахлый обгорелый кустик. В темноте и он спасение: снайпер не возьмёт наверняка, если цель мелькает за укрытием.