Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 112

Второго выстрела не было. И это сказало мне всё. Охотник!.. Никаких сомнений. Простой стрелок или пехота палили бы вслед веером, наугад, лишь бы спугнуть да подранить. А этот выстрелил один раз, хотел наверняка, думал, что поймал меня на движении, на открытом месте, а потом умолк.

Зато сзади нарастал топот сапог и крик. Очевидно, Охотник указал им, куда примерно побежал русский, и теперь за мной шла целая облава.

– Быстрее, Сотников, быстрее, – подгонял я сам себя. А сил нисколько не прибавлялось. Наоборот, будто таяли.

Я понял почему. Крови было не столько, чтоб свалиться замертво, но всё же без повязки она сочилась и сочилась, не переставая, и сапог сделался скользким, а нога слушалась всё хуже. Рана пустяковая, да в горячке и движении, когда остановиться нельзя, кровь быстрее течет. Этак я скоро совсем ослабею.

Надо было срочно уходить с глаз и перевязываться. Только где? Где тут спрятаться?

Впереди из темноты вырос двухэтажный дом. Обычная сталинградская жилая постройка, чудом уцелевшая в немецком тылу. Хотя нет, не совсем уцелевшая, один угол, вон, обгорел, окна на этой стороне выбило взрывами, а дальняя половина стояла, вроде как, целёхонька, только вместо стекол фанерки да одеяло растянуто, будто там кто‑то живет. Немцы?

Первым делом потянуло юркнуть внутрь, забиться в какой‑нибудь тёмный угол. Но я осадил себя: сунусь в дом, а меня там быстренько обложат, и готова ловушка. Нет. Дом – западня. Надо отсюда рвать побыстрее и подальше.

Я привалился к стене, переводя дух, слился с холодной кладкой и вслушался в ночь. Крики немцев приближались.

Так! Куда дальше?

Рядом скрипнуло, и я вздрогнул. Кто‑то смотрел на меня из чёрной щели подъезда, приоткрыв дверь.

– Солдатик! Сюда, – раздался тихий женский голос.

Я крутанулся, вскинув пистолет. Из темноты подъезда выступила женщина. Видно, стояла тут, выглядывала на выстрелы. На плечи была наброшена серая пуховая шаль, а под ней, в распахе, отливал холодным голубоватым блеском шёлк.

Шёлковый халат?

Этот блеск среди сталинградских руин, среди гари и битого кирпича, был совершенно чужим и чудным. Лица её я не разглядел, но уловил запах. Духи. Тонкий дорогой аромат, точно не «Красная Москва», может, и французский даже, будто из другой жизни, из другого какого‑то города, где целы стены, где есть чистые простыни, и ходят гладко причёсанные женщины, которым не надо прятаться в подвалах. Вот это меня и поразило больше всего.

– Пойдём, – она потянула меня за рукав. – Скорее!

Мысли заметались, оценивая «за» и «против». А немецкие крики всё ближе, ближе. Они‑то меня и подтолкнули. Я решился и пошёл за женщиной, сам не зная, верно ли поступил. Но куда мне теперь бежать? Нога всё слабела. Ну, если что – на самый крайний случай есть пара гранат…

Мы нырнули в подъезд. Я зажимал ладонью рану, косился вниз, на щербатые каменные ступени, – не капает ли кровь, не оставляю ли след. В темноте было не разглядеть, но я всё одно вглядывался и бормотал под нос:

– Наследить нельзя. Нельзя кровь оставлять.

– Идём, идём скорей, – торопила она.

Казалось, друг друга мы совсем не слышим. Она затащила меня на второй этаж, открыла дверь квартиры. Провела по коридору, отворила встроенный в стену платяной шкаф. Раздвинула вешалки с одеждой – от вещей пахнуло теми же духами, – толкнула заднюю филёнку, крашенную фальшивую стенку из фанеры, и за ней открылся тёмный проход.

– Сюда. Быстро, – шептала она горячо, будто чуяла, что я колеблюсь. – За стенкой соседская комната, её после бомбёжки давно заколотили. Да полезайте же!..

Говор её, торопливый и трепетный, был до того искренен, что я поверил.

Я протиснулся за одежду, но тут же обернулся.

– Ступени в подъезде, – сказал я. – Глянь. Если осталась кровь – затри. Быстро…

– Да‑да, всё сделаю, сейчас за тряпкой схожу, – выдохнула она, и филёнка встала на место.

Шаги её застучали прочь. Хлопнула квартирная дверь.

Я остался один в темноте, застыл, стиснув «Светку».

Прислушался. Тихо. Ну, значит, есть минута‑другая на перевязку.

Можно и оглядеться. Я оказался в тесной комнатке, вроде чулана. Чиркнул зажигалкой, прикрыв огонёк ладонью, повёл вокруг – глухие стены, черно, наружу ни щёлочки, свету не пробиться. Никто здесь не увидит. И всё же я погасил огонь на всякий случай. С вещмешком я и на ощупь справлюсь – через минуту оттуда уже был вытащен перевязочный пакет.

Взялся за побитую пулей ногу.

Когда бежишь с открытой раной, слабеешь быстро – вон как оно вышло. Учту на будущее. Прежде мне с разодранной ногой бегать не доводилось. А царапина‑то и впрямь пустяковая. Я прилепил ватно‑марлевый тампон, притянул потуже, намотал несколько слоёв бинта. Ну вот. Теперь глотнуть воды из фляжки, отдышаться, переждать.

И тут в квартире хлопнула дверь.

Сперва раздался голос хозяйки. И черт возьми… она говорила по‑немецки. А следом – топот сапог и громкая лающая немецкая речь.

Я вскинулся и схватил винтовку, а второй рукой потянулся к гранате.

От автора

Друзья, пока ждёте новую главу, хочу порекомендовать вам другой мой полностью законченный цикл из десяти книг. Вас ждут непредсказуемый сюжет, живые герои, напряжённые схватки и сильные эмоции. Однако, история обязательно приведёт к хорошему финалу. А на первый том сейчас действует отличная скидка:

ЧИТАТЬ: https://author.today/reader/450849

Глава 20

Я был готов стрелять, но пока что слушал. За тонкой дверцей шкафа хозяйка переговаривалась с немцами. И, сдаётся мне, была весьма недовольна. На немцев ворчала, недовольно так, будто на незваных, но всё‑таки не совсем неожиданных гостей, что подняли её среди ночи, когда их, может быть, приглашали только к обеду.

Гляди‑ка. Своя, выходит.

Из обрывков чужой речи я разбирал что‑то через пятое на десятое, но по тону было ясно: выговаривает дамочка им за поздний визит, голос был мягким и мелодичным, но недовольство чувствовалось. Сколько их там, я не знал. По голосам судя – больше трёх точно. Потом один рявкнул что‑то, и в этом «что‑то» я поймал слово, от которого похолодело нутро:

– Блут! Хир! (Кровь! Здесь!)

Кровь. Он заметил кровь.

Сердце заколотилось. Я примерился к филёнке: выбить её, распахнуть дверцы, швырнуть в коридор гранату, если дело дойдёт до края. Пальцы легли на ребристый бок лимонки.

Но голоса вдруг стали отдаляться. Сапоги затопали глуше. А потом хлопнула входная дверь.

Ушли. Схлынул холодный пот.

Я перевёл дух, сунул гранату обратно в карман. Винтовку прислонил к стене, зато взял в руку парабеллум. И стал ждать, не торопясь выходить.

Скоро дверцы шкафа мягко скрипнули.

– Ты как там? – тихо спросила моя спасительница.

Зашуршала отодвигаемая фанерка. Фальшстена ушла в сторону, и в проём показался свет керосиновой лампы. Полускрываемая ярким в темноте огоньком, передо мной стояла всё та же незнакомка.

Теперь я разглядел её: молодая, нет, наверное, и тридцати. Тёмные волосы рассыпаны по плечам, лицо с тонкими чертами, с усталой, чуть увядшей красотой, будто женщина много пережила и много ночей недоспала. Под глазами тени.

– Что ты им сказала? – я выбрался из шкафа, огляделся.

И тут заметил: правая рука у неё сжата в кулак, и меж пальцев сочится кровь, капает на пол.

– А с рукой что?

– Один нашёл каплю крови. Тут, в коридоре. – Она разжала кулак, глянула на тёмное меж пальцев. – Я сказала, что порезалась. Ну вот, пришлось незаметно взяться за ножницы, а там уж и сунула им под нос руку, чтобы поверили.

– Ловко… Что же, выходит, поверили?

– Почти сразу.

Такое и не всякий боец сообразит – своей кровью перекрыть чужой след. А эта мягкая, манкая женщина догадалась.

– А чего же они вообще пришли, если всякому верят на слово?

Я обвёл глазами комнату. Немецкий шоколад. Галеты в вощёной бумаге. Банка тушёнки с выдавленными на крышке цифрами, тоже ненашенская. Еще была жестянка кофе и сигареты. Всё стало ясно и без объяснений.