Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 109

«Пронесло, – толкнулось в голове у сапёра. – А Лешего‑то уводят».

Заминировать ложбину до конца он не успел. А теперь то уж что… Собрал остатки мин, подхватил вещмешок и по‑пластунски двинул назад, к дому. У подхода его окликнули из темноты, он прошептал пароль, и его пропустили.

Кривошеин скатился в подвал и кинулся к командиру.

– Товарищ старший лейтенант! У нас предатель!

И выложил всё, как было, подробно и обстоятельно, задыхаясь при этом от негодования.

Прохоров слушал доклад, кусая губы. Заложив руки за спину, нервно и дёргано прошёлся туда‑сюда. Хуже всего было даже не то, что Леший мог оказаться предателем. Хуже было то, что какая‑то часть Прохорова всё ещё не желала в это верить: как ни бесил его этот урка, а боец был отменный и дом держал не хуже прочих. Или нет? Как же он так ошибся?

– Это пятно на нашем взводе! – проговорил он, наконец, и голос дрожал от с трудом сдерживаемой злости. – Теперь каждый будет коситься на соседа и гадать. А мне докладывать в штаб и в особый отдел. А значит, будут последствия… для каждого. И для меня в том числе…

Он оглядел притихших бойцов.

– Особый отдел вытрясет из нас всё. С кем Лешуков водился, о чём говорил, какие вёл разговорчики, кого держал за приятеля. Могут и на переформирование взвод отправить. А кого‑то, кто слишком тесно общался с предателем, и в штрафную роту определят. Крепко нас Лешуков подвел, очень крепко…

– Да ни с кем он не водился, – подал голос Кузьма Бабаев. – Сам по себе кот был, гулял, где хотел.

– Эх, – вздохнул Коровин и покачал головой. – А ведь боец был знатный. Как из автомата бил…

– Бил, – зло усмехнулся кто‑то из темноты. – А как жареным запахло, шкуру свою спасать кинулся, вмиг лапки кверху. И листовочка, вишь, загодя припасена была. Готовился, стало быть, а не случайно. Наплевал на боевых товарищей!

– Да вы соображаете, что это значит? – вскинулся Сашка. – Он же все наши мины знает! Все подходы, все посты! Расскажет – и нам тут всем крышка!

Тут уж поднялся гул.

– Прекратить панику! – отрезал Прохоров.

Пьетро Морелли, что делил теперь с ними и хлеб, и оборону, сидел в углу и молчал. Потом обронил на ломаном русском:

– Русский народ – народ героев, я это признаю. Но, как это… у нас говорят: одна гнилая груша весь ящик испортит.

– У нас говорят – паршивая овца, – машинально поправил Прохоров.

– Пусть овца, – итальянец пожал плечами.

– Коровин, – Прохоров повернулся к старшине. – Усилить караул. Выставить дополнительные посты. Чует моё сердце, аукнется нам ещё эта ночь.

Настроение во взводе вмиг сделалось мрачным. Не то чтобы боялись, к страху за эти недели уже притерпелись. Но если боишься, значит, угроза снаружи. А предательство давило иначе, изнутри. Свой же был, из одного котла хлебал, тот же дом оборонял, а вон что… оказался гадом‑перевертышем.

Все теперь молчали. Лишь изредка кто‑нибудь бубнил вполголоса, поминая Лешего недобрым словом: так и знал, мол, что уголовник продаст. У него же на лице написано, но вот не разглядели…

Как вдруг в зал вбежал боец с поста.

– Товарищ командир! Там наш пришёл. Просится впустить! На нейтралке лежит, под домом. Приполз…

– Какой ещё «наш»? – не понял Прохоров.

– Так это… по голосу – Леший. То есть красноармеец Сергей Лешуков.

– Что⁈ – Прохоров вскочил. – Давай его сюда! Живо!

И потянул из кобуры пистолет.

Через минуту в проёме возникла знакомая фигура. Леший ступал тяжело, а за спиной, на плече, теперь висел немецкий автомат. Сам он был перепачкан кровью с ног до головы, так, будто искупался в ней.

– Закурить есть, братцы? – невозмутимо спросил он, но никто не пошевелился.

– Красноармеец Лешуков, – ледяным голосом произнёс Потапов и тут же наставил на него пистолет. – Объясните ваш поступок. Сдать оружие! Семибородов, взять его под охрану.

Морячок шагнул было к Лешему.

– Да чего тут объяснять, – Леший скинул с плеча автомат, поставил на пол к стене. – Вернулся вот.

– Это не объяснение! – рявкнул Прохоров. – Почему сдались в плен?

– Так вы ж сами толковали: спецов по минному делу у нас раз‑два и обчёлся. – Леший сплюнул. – Или думаете, нам не слыхать? Разведка на нас перла, четверо немцев. Кабы сцепились – положили бы нас обоих, ну или мы их, так и толку, нас бы пулемет накрыл… а сапёр наш дому нужнее меня. Вот я и отвлёк их на себя. Сдался, значит.

– Вы вообще думаете, что говорите? В плен⁈

– В плен, а куда деваться. Расчёт был такой: меня для допросу поволокут к себе в штаб, к начальству живым. Значит, займутся мною. А там уж поглядим. Верно, сапёр? – Леший поглядел на Кривошеина. – Тебя же не запалили?

Кривошеин замялся, потом неуверенно кивнул.

– Ну… вроде того. Про меня он немцам сразу ничего не сказал, это да. Они развернулись и ушли, а то ведь прямо на меня двигались.

– Не верю я вам, Лешуков, – процедил Прохоров сквозь зубы. – Быстро они вас завербовали. Или вы давно в сговоре были? Отвечать!..

– Думаете, фуфло вам толкаю? – Леший выложил на ящик три солдатские книжки. – Вот. Зольдбухи ихние. Одна офицерская, две солдатских. Автомат ихний. Чем не доказательства? Порешил я их там, троих на перо посадил.

– Это ещё не доказательства, – Потапов взял книжки, стал разглядывать. – Мог с убитых взять, на нейтральной полосе. Автомат подобрать. Или же они тебе сами это все выдали… Чтобы ты к нам лазутчиком вернулся.

Леший поглядел на них исподлобья, и в глазах у него мелькнуло что‑то тёмное и лагерное, из прошлой его жизни.

– Знал я, командир, что слову воровскому не поверишь. Ладно, базара нет… ну, гляди сюда.

Он вытащил из кармана окровавленный тряпичный сверток и протянул Прохорову.

– Это что? – нахмурился командир.

– Маза моя, – прищурился урка.

Прохоров развернул и отшатнулся.

– Ох, ё‑е!.. – воскликнул он, выронив из рук тряпицу, из которой выпали человеческие уши.

Три окровавленных срезанных уха лежали теперь на полу.

– Тёпленькие ещё, – глухо обронил Леший без всякого бахвальства и удали. – Все от разных. Приглядись, командир: которое поглаже – то офицерское. С него я и начал, когда меня в землянку затащили. Финку нашли и забрали перед допросом, а вот заточку шмоном не нащупали. Тонкая она у меня, тоненькая да востренькая, вот и спасла жизнь.

В подвале повисла тишина. Первым её нарушил Пьетро.

– Значит, всё‑таки геройский народ, – тихо сказал итальянец. – Беру назад свои слова. Про грушу.

Никто не засмеялся. Взгляды бойцов, теперь уже восхищенные, остановились на угловатой фигуре Лешего. Смущение и стыд одолевали всех за недавние высказывания о нём.

Леший добрёл до стены и сел, привалившись спиной. Вытер рукавом кровь с лица.

– Ну так чего… закурить‑то есть, братцы?

В тот час всем стало неважно, кем он был когда‑то раньше. Сразу трое бойцов кинулись к Лешему со своими кисетами.

Коровин оказался быстрее, вложил в пальцы урке уже прикуренную цигарку.

– Покури, братец… Не серчай, если что…

Прохоров же вытащил платок и сам собрал с пола доказательства отваги Лешукова.

Посёлок Красный Кут, Саратовская область. Госпиталь

Между двумя койками Потапов с Красновым втиснули табурет, а на него пристроили шахматную доску. Играли уже который час. Точнее, Потапов учил разведчика новой для него игре.

– Ну куда ты конём? Куда? – сокрушался Потапов. – Конь так не ходит. Он буквой «Г» скачет. Как разведчик: напрямки ему нельзя, только в обход.

– Тьфу ты, мудрёная наука, – Краснов почесал бритый после здешнего парикмахера затылок и снова уставился на доску.

До Красного Кута они добрались не иначе как чудом. После страшной бомбёжки на Эльтоне из той колонны раненых уцелело немного, но три телеги чудом остались целы, на них выжившие и добрались до Красного Кута. Сюда свозили раненых со всей округи, госпиталь был развёрнут в здании школы номер три. Вот тут они, наконец, и выдохнули.