Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 108

Внутри у Рудольфа всё оборвалось. Но он не побежал. Побежишь – застрелит. Он ссутулился, качнулся и залепетал, размазывая слова, как контуженый:

– Камерад… это ты? Плохо мне… уборную ищу… кружится всё… где уборная, камерад?

Луч дрогнул. Часовой узнал его, того самого раненого, что накануне угостил сигаретой.

– А, это ты… С ума сошёл? Тревога же! Кто во время тревоги бегает до сортира! Идём отсюда, пропащий, пока тебя осколком не задело.

Подсвечивая фонариком и ворча, он повёл Рудольфа за локоть прочь от штабелей ящиков к воротам, к своей щели. Рудольф пошёл, чуть повиснув на нём, шаркая ногами, изображая немощь, а сам считал про себя секунды. Только бы дотлело. Только бы занялось всерьёз.

За спиной у них и впрямь полыхнуло. Но караульный не ждал такого и потому ничего не заметил, не видел.

Сперва дальний угол налился рыжим светом. Огонь метнулся по промасленной пакле, побежал под брезентом, лизнул стружку, и вот уже занялся весь угол.

И в ту же секунду с неба легла бомба с У‑2. Попала рядом со складом, взметнув чёрный столб земли и щебня. Не достала до боезапаса. Но огонь все разгорался и стал видимым, уже не скроешь.

И вот началось… Часто и дробно захлопали патроны в цинках. А потом рвануло по‑настоящему. Рудольф упал, потом вскочил, в ушах теперь уже совершенно по‑настоящему звенело. Кто‑то ухватил его за ворот и рывком дернул книзу. Оглушённый и обмякший, Рудольф ждал, что вот сейчас его схватят, потащат, начнут трясти. Расспрашивать, потом… пытать.

– В укрытие, идиот! Жить, выжить… – караульный спихнул его в земляную щель.

Наутро в Гумрак приехала комиссия.

Рудольф был готов к тому, что его арестуют. Но… все обошлось. Выясняли: ночью был налёт? Был. Бомба легла у склада? Легла, вон воронка – свежая совсем. Пожар начался в то же время? В то же. А раз так, то и выяснять больше нечего.

Контуженный часовой мутно вспоминал какого‑то раненого, что шатался у склада перед самым взрывом. Но его слушали вполуха. Налёт, бомба, воронка – всё четко и ясно, ни к чему тратить бесценное время специалистов.

Из оперативной сводки.

Ночными действиями лёгкие бомбардировщики У‑2 наносили удары по железнодорожному узлу Гумрак и ближним тылам 6‑й немецкой армии, вызывая пожары и нарушая работу станции. Точным авиаударом уничтожен склад боеприпасов противника.

Глава 18

Дом Потапова

Минировали подходы уже вторую ночь кряду, командовал старший лейтенант Прохоров. Левый фланг оставался не прикрыт: там, за грудой битого кирпича, выходило пологое углубление, ложбина, что тянулась от россыпи воронок почти к самому дому. Скрытый подход, очень даже лакомый для немцев. Его‑то и надо было надежно закрыть минами. Но этот участок был слишком близко к немецким позициям, работать, даже ночью, на нем опасно.

Сапёры собирались на вылазку молча. Прохоров смотрел на них, и на душе у него почему‑то было неспокойно.

– Я вот что думаю, командир, – тихо проговорил стоявший рядом старшина Коровин. – Минеров‑то у нас всего двое на всю оборону дома. Только два умельца, что дело по уму знают. Нельзя обоих разом в тот край пускать.

– Что предлагаешь? – так же тихо отозвался Прохоров.

– Одного послать. А в помощь ему кого из наших, из бойцов. Тогда, случись что, не приведи господь, хоть один рукастый у нас да останется.

Прохоров помолчал, обвёл взглядом полутёмный подвал. Бойцы вповалку спали на нарах, кто‑то ещё бодрствовал: худой Сашка при свете коптилки шевелил губами, царапал карандашом по бумаге, стихи очередные сочинял. У дальней стены расслабленно сидел Леший.

Вот на Лешем взгляд старшего лейтенанта и запнулся.

Не лежала у Прохорова к нему душа. Урка, из бывших сидельцев. Про советскую власть отзывался сквозь зубы, а раз‑другой и вовсе, отвернувшись, выдавал куда‑нибудь в стену такое, что хоть в особый отдел бумагу пиши. И с самим Прохоровым каждый раз говорил через губу, будто одолжение делал. Дисциплины в нём не было ни на грош.

– Лешуков! – вполголоса позвал Прохоров.

Тот поднял голову.

– Пойдёшь на задание с сапёром, поможешь минировать.

– Я? Я же к такому не приученный…

– Ничего. Подавать, подносить, землю ковырять – дело нехитрое. Заодно ремеслу поучишься.

Леший недобро сощурился.

– Я только с караула сменился, командир. Чего сразу я‑то?

– Приказ не обсуждается. Выполнять. Ясно?

– Ясно, – глухо обронил Леший и потянулся перематывать портянки.

Сапёр Кривошеин и Леший, сложив в вещмешки несколько мин с принадлежностями и взяв из оружия только пистолеты, чтоб руки оставались свободными, выползли на нейтралку.

Ночь выдалась неспокойная. Где‑то слева бухала пушка, а ещё подальше то и дело всплывали осветительные ракеты, и тогда всё вокруг заливало светом. Приходилось замирать, припадать к земле и ждать, пока догорит ракета, и темнота вновь накроет истерзанный город.

– Главное – эту прогалину переползти, – шептал на ходу Кривошеин. – Тут самое голое место. А дальше воронки пойдут, там, если что, укрыться сможем. Ты как? Не выдохся?

– Не части, – оборвал его Леший. – Ползи себе, меньше слов.

Сапёр, обидевшись, насупился и умолк.

«Вот удружил командир, – думал Кривошеин, толкая перед собой мешок. – Дал в напарники уголовника. Одна радость – молчит».

Добрались до ложбины всё же благополучно. Здесь, за насыпью, можно было работать.

Взялись за дело. Кривошеин ощупью ковырял податливую землю вперемешку с обломками, укладывал плоскую тарелку мины в лунку, чуткими пальцами вставлял взрыватель. Леший был на подхвате и осторожно подавал мины. Кривошеин присыпал их сверху, ровнял землю и маскировал мелкими осколками кирпичей, чтоб и днём не отличить. Одну поставил, отполз на метр, за ней другую вправо, потом ещё влево, перекрывая ложбину в шахматном порядке.

Как вдруг сбоку, в темноте, послышались приглушённые голоса.

– Тихо, – выдохнул Кривошеин и ужом скользнул к завалу, вжался в землю внизу, в самую темень. – Немцы.

Из мрака, пригибаясь, двигались тени. Шли прямо на них.

– Сюда. Скорей, – потянул сапёр напарника за рукав.

Кривошеин выхватил пистолет – и тут же холодным потом обдало: стрелять‑то ведь нельзя. Пальнёшь – взовьются ракеты, всполошится немец в укреплениях, а это место с немецких позиций простреливается насквозь. И уж тогда уложат обоих, как в тире. Мороз пробежал у сапёра вдоль хребта.

Он покосился на Лешего: чего тот медлит, отчего не прячется?

А Леший вдруг пополз. Не назад, к завалу, а навстречу немцам.

– Куда⁈ – Кривошеин не мог теперь крикнуть, голос сам собой сорвался в шёпот, будто тело собственным каким‑то разумением помнило, что шуметь нельзя, и Леший его не услышал. – Ты куда, гад?..

А дальше сапёр увидел такое, что у него в глазах потемнело от злости.

Леший вытащил из‑за пазухи смятый белый листок. Немецкую пропускную листовку, которые фрицы тучами сыпали над окопами. Видно, подобрал где‑то на нейтралке да сунул за пазуху, как оно у бывалых водится: в хозяйстве всё сгодится. А теперь вот приподнялся и махнул ею.

– Нихт шиссен! – выговорил он по‑немецки коряво, но разборчиво. – Ихь эргебе михь! Не стреляйте, сдаюсь!

Кривошеин стиснул пистолет так, что онемели пальцы.

Немцы засуетились, вскинули автоматы. Разведка, ясное дело: ночью прощупывали подходы к дому. Недаром Прохоров велел эту сторону минировать.

– Хальт! Хенде хох! – донеслось из темноты.

Лешего в момент сгребли, заломили руки, поволокли куда‑то прочь от дома. Кривошеин вжался в землю и не дышал: его в темноте пока не приметили.