Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 107

Напрямки от штаба Лангенау к передовой такой глины не наберёшь, хоть год ходи. Выходит, Охотник, когда выдвигается на позицию, закладывает крюк через овраг, по дну да по откосам, чтобы маршрута его никто не проследил и никто не подкараулил. Вот же осторожный гад… Лёжка у него может быть где угодно, хоть каждый день новая. А вот тропа, похоже, натоптанная.

– Дядь Лёша, а чего ты такой сделался? – заглянул мне в лицо Андрюшка.

– Какой?

– Ну… как кот перед мышиной норкой.

Федотов хохотнул в кулак и тут же закашлялся, придержав ладонью бок.

– Ничего, Андрюш, – я поднялся со скамьи. – Молодец ты. А теперь собирайся и беги на свою службу, полезное дело делаешь, товарищ боец. И запомни накрепко: смотри в оба, а сам никуда не суйся и ничего нарочно не выведывай. Слушай как бы невзначай, понял меня?

– Понял, дядь Лёша! – Пацан по‑взрослому насупился и тут же по‑мальчишески просиял. – Служу Советскому Союзу!

Он напялил картуз, шмыгнул в сени, и калитка тихонько стукнула.

Я отодвинул пальцем занавеску. По улице, вдоль плетней, шёл патруль полицаев с карабинами за плечами, два человека из местных иуд. Мы с Федотовым напряглись, готовые нырять в подпол, но полицаи к дому не завернули и протопали мимо. Видно, дом Марфы был у новой власти на хорошем счету. Ну и пусть будет: нам того и надо.

– Добрая зацепка, тёзка, – сказал Федотов, когда шаги стихли. – С глиной…

– Неплохая, – согласился я. – Остальное уже моя работа.

Немецкий госпиталь в бывшей школе в Гумраке регулярно пополнялся ранеными. И по ночам в окна било зарево Сталинграда. Рудольф Фогель лежал на койке у самого окна и уже которую ночь плохо спал.

Со здоровьем было все в порядке, он теперь считался уже вполне ходячий. Раны затягивалась, доктор обещал через неделю‑другую выписать его обратно, на передовую, и вот от этого «обратно» у Рудольфа до коликов сводило нутро. Обратно – это в город, в развалины, в тот ад, откуда его вынесли полумёртвым. Обратно – это опять стрелять в сторону дома у насыпи, где сидели свои. Настоящие свои.

Из окна была видна станция. Не действующие пути, пакгауз, а возле пакгауза, под навесом и серым брезентом, штабеля ящиков. Днём выздоравливающих гоняли туда на легкие подсобные работы под наблюдением врача. Сформировали из них этакую роту «выздоровления» из готовящихся отправиться в строй. Днем каждые часа два от склада‑площадки уходил грузовик, тяжело оседая на рессорах, вез боеприпасы в Сталинград.

Рудольф крутился там же. Подмечал и слушал. Кладовщик, пожилой фельдфебель с одышкой, бранился, что склад забит под завязку, а вывозить не поспевают, ругал и русский ночной аэроплан, что повадился тарахтеть над станцией. Немцы прозвали его «Nähmaschine», швейной машинкой, за назойливый стрекочущий звук мотора, что дребезжал в ночи, словно неугомонная швея. Каждую ночь этот проклятый «швейный мотор» кружит над путями, и ведь ясно, что когда‑нибудь накличет беду, а рассредоточить боезапас начальство запрещает – утром всё одно груз уйдёт на передовую.

Рудольф даже иногда помогал грузить ящики, чтобы его праздно‑шатающийся вид не вызывал подозрений. И однажды, опуская ящик на штабель, увидел на боку соседнего ящика меловую пометку: обозначение штурмовой группы Лангенау.

Руки у него дрогнули, и ящик сразу стал тяжелее вдвое. Это всё полетит по дому… По «дому на Костях», по бойцам, по Скрипачу, что вытащил его из лап смерти. По Тане, которая всегда говорила с ним по‑человечески, даже когда он был для всех просто пленный враг. И Фогель задумался…

Ящики не должны дойти.

Назавтра Рудольф сам вызвался на подсобные работы.

– Я хочу помогать, – заявил он.

Врач несказанно удивился – обычно ходячие как‑то привычно, но упорно отлынивали, но махнул рукой:

– Хочешь помочь, помогай, но не таскай тяжелые ящики, тебе уже показана легкая нагрузка, но без излишнего усердия. Чтобы хуже не стало, не то выдам запрет.

Склад был временный – обычная площадка‑навес при пакгаузе: сколоченные накаты, ящики в три‑четыре этажа, сверху дополнительно брезент от дождя.

И стоял часовой – то один, то другой, пост был занят круглые сутки. Это было плохо. Впервые Рудольфа разозлила такая прежде понятная и привычная любовь к порядку и дисциплине. С часовым надо было что‑то решать.

К вечеру Рудольф присмотрелся и к нему. Сегодня там стоял немолодой солдат из комендантской службы, топтался вдоль накатов и глазел по сторонам, скучал.

Рудольф подошёл, будто передохнуть. Достал сигареты, что приберёг из госпитального пайка и молча протянул одну.

Часовой ожил.

– О, спасибо, спасибо.

Закурили. Слово за слово. Рудольф говорил мало, всё больше слушал и кивал, а часовой, обрадованный собеседником, живой душой после долгого молчания на посту, разболтался. Пожаловался на холод, на начальство, ещё на то, что стоять тут – маета, особенно ночью, и бывает, что не сменяют по нескольку часов.

– А ночью‑то не страшно? – обронил Рудольф.

– Как русский прилетит на «швейной машинке», – часовой сплюнул, – тревога, зенитки бьют, а я, вместо того чтобы нести службу, лезу вон в ту щель у ворот и сижу там до отбоя. Своя жизнь дороже.

– А начальство?

– Да не видит никто. Сами прячутся. А как иначе? Если прилетит, тут так рванет, сам святую Марию увидишь.

Рудольф затянулся, будто просто глядя в небо, а сам запомнил: тревога и щель у ворот.

Ночью, когда в палате все спали, Рудольф тихо вышел в коридор, пробрался в подсобку и там стал готовить сюрприз‑закладку для склада.

Когда все было сделано, он спрятал свёрток за пазуху и вернулся в палату. Лег, дышать стал ровно, но глаза не закрывал.

Ждать пришлось недолго.

Далеко в ночи прорезался знакомый стрекочущий звук «швейной машинки». Подлетал легкий биплан У‑2, который русские стали использовать в Сталинграде, как ночной бомбардировщик.

Взвыла сирена. Захлопали зенитки, небо перечеркнули трассы. Госпиталь зашевелился, ходячие пациенты уже привычно потянулись в коридор, к лестнице в подвал.

– В укрытие! Все в укрытие!

В общей суматохе Рудольф шагнул не туда, а к выходу.

– Ты куда? – окликнул санитар.

– В уборную, – простонал Рудольф, держась за живот. – Терпеть нет сил, крутит…

Санитар махнул рукой: иди, только быстро.

И Рудольф вышел в ночь.

Снаружи было почти светло от зарева и вспышек. Он держался стен и теней, перебегал от грузовика к сараю, от поленницы к складу. Сердце колотилось где‑то в горле. Он ждал окрика, выстрела в спину, но кругом и так кричали, бегали, задирали головы в небо, и до одного заблудившегося с перепугу раненого никому не было дела.

Где‑то за путями бухнуло раз, потом второй. Одна бомба легла на рельсы, другая – будто где‑то за трансформаторной будкой. Станция будто прямо теперь возникала из темноты и тишины короткими вспышками и криком, зенитки били не переставая.

Пост у площадки пустовал. Часовой, видно, сбежал в щель, как и привык в такие моменты.

Дальний угол тонул в темноте.

Рудольф поднырнул под брезент, напахнуло ружейной смазкой, стружкой и порохом. Пальцы тряслись и не слушались, сильнее даже, чем тогда, с песком в бензобак. Он извлек сверток из промасленой ветоши и пакли, в центре которого был закреплен огарок свечи. Установил между деревянными ящиками с патронами и зажег. Когда свеча подтает, полыхнет ветошь, и…

Пора было уходить.

Он выбрался из‑под брезента, обошел площадку, и вдруг в лицо ему ударил свет фонарика.

– Хальт! Кто такой⁈

Перед ним стоял караульный. Вот он, в трёх шагах, светит в лицо, а другой рукой уже тянет с плеча винтовку.