Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 106

На печи завозились, и сверху свесилась заспанная, красная со сна мордаха под со всклокоченными вихрами.

– Дядь Лёш!.. – ахнул Андрюшка и чуть не сверзился с печи. – Ты вернулся!

Он скатился вниз босиком и с разбегу ткнулся мне головой в плечо. Я обнял его за худые плечи и потрепал по макушке. Пацан сиял и смотрел на меня во все глаза.

– Тише ты, горластый, – засмеялся Федотов. – Весь квартал на уши подымешь.

– Оба ж вы тут, Лёши, – зашептал Андрюшка, переводя горящие глаза с меня на разведчика. – Оба смелые такие. Я как вырасту, обязательно таким же буду. На вас похожим хочу быть. Ну и на тятьку… – Голос у него сбился и затих. – Только нет его больше.

Мы помолчали. Потом пацан вскинул голову, и в глазах у него уже опять горело.

– Дядь Лёш, а у тебя медали есть? Тятька мой так и не успел получить.

– Есть одна.

– Покажи!

– В бой или разведку её с собой не берут, Андрюш. Вот прогоним немца, тогда и покажу. А хочешь, вообще подарю.

– Настоящую⁈ – задохнулся пацан. – А она из чего?

– Вроде, из серебра.

– Из серебра… – прошептал он благоговейно. – Честное красноармейское?

– Да, – и я поднял руку в пионерском салюте.

Мы тихо засмеялись. Ох, как хотелось похохотать в голос, во всю грудь, но каждый понимал: дом Марфы нынче вроде партизанского штаба в тылу у фрица, и шуметь тут опасно.

– Андрей молодец, у него теперь задание есть, – Федотов подмигнул парнишке, вытащил из‑за пазухи стопку мятых листков и повернулся ко мне. – Каюсь, я удумал и попросил Марфу, чтобы пацана пристроила при штабе сапоги немчуре надраивать. Но неспроста, конечно… ему харч перепадает, а мне что получше, глаза при самом штабе Лангенау.

Он протянул мне листки. С виду ничего особенного, обыкновенные немецкие листовки, которые с самолётов сыплют, а вот на обороте карандашом убористо записано: какая машина приехала и когда отбыла, в котором часу развод караулов. Отдельной строкой шло, что мотоциклистов стало вдвое больше против прежнего.

Я присвистнул.

– Это ж готовые разведданные в доклад, Лёша. Тебе в штабе за такое к награде должны представить.

– Возьми, а я продолжу, – усмехнулся Федотов. – Андрюшка все видит, я записываю, а парень он у нас сметливый: кто приехал, кто уехал, всё в голове держит.

– Я бы им не только сапоги… начистил… но и морду! – Андрюшка насупился, и лицо у него стало совсем взрослое. – Вот как горбачусь на них, аж скулы сводит. Я бы им яду в похлёбку сыпанул. Где такой достать?.. А чего? Варня у них прямо во дворе стоит, я до котла в два счёта доберусь…

– Отставить, – сказал я тихо. – Ты молодец, Андрюшка, и голова у тебя светлая, только подумай вот о чём. Сыпанёшь, и первым делом немец поставит к стенке всех поварих, и Марфу твою вместе с ними, а после для острастки сгонит на площадь гражданских и кого‑нибудь вздёрнет. Вот и прикинь, мститель, во что твоя похлёбка обойдётся.

Андрюшка засопел, повозил босой ногой по половице.

– Понял… Эх… жалко, конечно.

– Ты, брат, и без того с фрицами воюешь, – мягко сказал Федотов. – А зоркий глаз на войне иной раз дороже пули.

– Кстати, про глаза, – сказал я. – Что там ещё интересного заприметил? Чины какие ходят?

– О! – Андрюшка приосанился. – Меня дядя Лёша выучил в ихних рангах разбираться. Погоны, петлицы там всякие. Офицерья там немного, но хватает. А есть еще один унтер‑офицер: серьёзный такой, вечно хмурый и задумчивый. На него даже сам полковник ихний покрикивать опасается, разговаривает с ним как‑то этак, по‑особому и негромко.

И мальчишка преувеличенно показал его позу, мол, так в глаза и заглядывает.

– Вот как, – сказал я, и по затылку у меня потянуло холодком, будто сквозняком из подпола. Можно было догадаться, про кого речь. – Унтер, говоришь… И что еще заприметил про него?

– Ага, значица, чищу я ему сапожищи. Так у него на винтовке трубочка сверху приделана. Вот как у тебя! – Он ткнул пальцем в мою «Светку», что стояла прислонённая рядом, у окна. – Винтовку он из рук не выпускает, даже спит, а она у койки. Я издали видал.

– Оптический прицел, – сказал я.

– Во‑во!

– Опиши‑ка мне его. Подробно, как ты умеешь.

– Немца‑то? – Андрюшка наморщил лоб. – Ну‑у… обычного росту. Жёсткий весь, как из жил свитый. Что еще?.. А, ну лицо у него бурое, обветрено так, что местами аж до красноты доходит. А бывает, он его перед выходом сажей мажет и идёт чумазый, что кочегар паровозный. Губы в тонкую нитку всё поджимает, а глядит с прищуром этаким, колюче‑колюче, что мне аж зябко делается. Ходит не слышно, будто по‑кошачьи: я раз так чуть ваксу не опрокинул, когда он за спиной вырос, и не слыхал, как подошел. И тишком всё, слова из него не вытянешь. Иные гогочут во дворике за куревом, а этот помалкивает, словно вечно думу какую думает.

Рассказывал Андрюшка бойко, при этом храбрился, не показывал, что боится этого унтера, а пальцы его сами собой теребили край отцовского картуза.

Несомненно, это был тот самый баварский Охотник собственной персоной. Как я и предполагал, он обосновался прямо в штабе Лангенау. Видно, крепко он полковнику нужен.

– А когда он приходит, когда уходит, примечал?

– А как же! Приходит вечером, уже потемну. Грязнющий весь, пылью и гарью от него несёт. Сапоги сразу за дверь выставляет, и велено мне их тут же надраить до блеска. Отоспится в своей комнате, а потом, перед рассветом, уходит, когда еще темно. Потому как я прихожу, бывает, с рассветом, а его уже нет. И сапог нет.

Всё верно: на позицию снайпер выходит затемно и затемно же возвращается, чтобы ни одна живая душа его маршрута не углядела и не подловила на передвижении, а охотится днём. Классика ремесла, я и сам так хожу.

– А ещё что за ним водится? Привычки какие, странности?

– Есть! – оживился пацан. – Видел, как он патрончики по столу полированному катает. Выложит на столешницу и катает туда‑сюда, туда‑сюда, а потом одни в обоймы вставляет, а другие в кулек ссыпает. Хотя они все одинаковые. Будто игра. Я гляжу и думаю: дурью мается. А он серьёзный при этом такой.

Мы с Федотовым переглянулись.

– А ещё он курево с собой не берёт, – вспомнил Андрюшка. – Кисет, зажигалку, всё на столе бросает, когда уходит. Ефрейтор толстый раз попросил у него закурить на дорожку, а он зыркнул и буркнул: «На охоте не курю». Ефрейтор потом про «скрягу» полдня ворчал и кривился.

Противник серьёзный: табачный иногда дух в развалинах слышен за полсотни шагов, и он это знает. Каждая мелочь, гляди‑ка, у него учтена…

– А ты что, немецкий знаешь? – удивился я.

– Ну так учительница моя любимая, Татьяна Германовна, учила в школе немецкому, и всегда говорила: я самый способный в классе. А теперь вот еще каждый день слышу, как немцы на своем гавкают, привыкаю к речи, как к своей уже… тьфу! И что это язык болтает…

Андрюшка сплюнул в сторону несколько раз, будто желал так почистить язык.

– А сапожищи у него вечно грязнючие, – посетовал он тут же. – Будто он неделю по болотам шатался. Отскабливай потом за ним…

– А грязь там какая? – спросил я.

– Грязь‑то? – пацан поглядел на меня удивлённо. – Дык… Кирпичная, рыжая. Как у всех… – Он вдруг почесал затылок и завис, шевеля губами. – А ить нет! Давеча же вот глина была. Жёлтая, жирнющая, насилу отскоблил. И в ней ракушки. Беленькие, махонькие, как ноготок. Я одну сковырнул да Марфе показал, она говорит: речная, должно быть.

Федотов медленно отставил кружку. Я весь подобрался.

– Жёлтая глина с ракушкой… – тихо повторил разведчик и поглядел на меня. Он все понял.

О том, где человек бывал, лучше всяких слов расскажет земля на его сапогах. А земля в Сталинграде нехитрая: на берегу песок, на обрывах да в балках глина с суглинком, в городе теперь – сплошное кирпичное крошево да зола. Но такой вязкий жёлтый суглинок, чтоб не сразу оттереть, да ещё с мелкой белой ракушкой, я встречал в одном месте – в овраге, что разрезает город неподалёку и сбегает к Волге. Там он пластами лезет из откосов, липкий и тягучий, сапоги в нём вязнут по щиколотку.