Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 105
В большую воронку я стёк, как вода. Лёг на дно, на холодную глину, раскинул руки и с минуту просто дышал.
Болело вообще всё. Скула горела, ухо саднило, горло при каждом глотке поминало железные пальцы хорвата. Руки тряслись от перенапряжения и нервного отходняка… Холод от глины так и пробирал.
Я вытащил из‑за пазухи хорватский докумет, глянул на серую обложечку и хмыкнул.
Не зря сходил. Теперь мы знаем: хорваты из легиона здесь, на этом участке, на передовой бок о бок с немцами. Значит, где‑то рядом может быть стык, где немецкая часть к легионерам притёрта. А стык, если его нащупать, всегда слабее ровной стены. Такая вот ниточка.
Отдышавшись, я перевернулся на живот и пополз к оврагу окружным путём, каким меня никто бы не ждал.
Счёт один‑один, баварец. Пусть ты подловил меня, но я ушёл у тебя из‑под носа, а коллегу твоего уничтожил.
Во мне уже вновь кипел азарт охотника. Дуэль только начиналась.
Потапов лежал в темной трубе и слушал. Разрывов больше не было. Снаружи, где только что ходуном ходила земля, стало тихо. Совсем как в могиле. Он усмехнулся в темноте разбитыми губами: а это и была могила – железная, тесная, насквозь пропахшая ржавчиной и солью.
– Слышь, лейтенант, – глухо отозвалось спереди. – Ты чего молчишь? Отзовись.
– Тут я, – сказал Потапов. – Жутко здесь, Краснов. Дышать нечем. Задыхаюсь.
– Кажется тебе. Воздух есть. Ты щёку подставь – тянет. Чуешь, тянет? Раз тянет, значит, есть выход.
«Разведчик, он и в трубе разведчик», – подумал Потапов.
Горячка бомбежки спала, и тело вспомнило про боль. Заныла рана под повязкой, а следом отозвалась каждая косточка, каждый нерв. Потапов скрипнул зубами.
Нужно выбираться.
Он толкнулся назад, попробовал ползти обратно ногами вперед, но тут же упёрся сапогами в железо. Труба позади была сплющена: близкий разрыв смял её, как пустую консервную банку. Потапов стукнул каблуком раз, другой.
Бум! Бум!
Глухо и мёртво.
– Эй! Помогите! Кто‑нибудь! – закричал он, и крик заметался по железу, оглушая его самого. – Мы здесь! Здесь мы!
Снаружи молчали. Никто его не слышал. Может, и некому было слышать.
– Всё, лейтенант, отставить, – сказал он сам себе вслух.
Снова послышался голос разведчика:
– Назад дороги нет, сзади нас запечатало. Вперёд надо. Хрен его знает, куда эта труба ведёт, а только другого пути у нас не осталось. Ползти можешь?
Потапов полежал секунду, слушая, как колотится сердце.
– Жить хочу, – сказал он. – Значит, могу. Нам надо выжить, Краснов. Я должен вернуться в Сталинград. К своим. Слышишь?
– Вот это разговор, – невесело хохотнул разведчик. – А то иначе что про нас напишут? Окочурились в старой трубе, как кильки в банке. Вот так смертушка – геройская, ничего не скажешь. Нет уж, братец. Давай за мной.
И они поползли.
Сколько ползли – ни один потом сказать не мог. Время в этой бесконечной трубе будто изникло вместе со светом. Ржавое железо гудело от каждого их движения, соляная корка на стенках крошилась под ладонями, резала кожу и сыпалась за ворот. Потапову приходилось хуже, все сильнее давала о себе знать рана: он часто останавливался, надсадно дышал, глотая затхлый, будто могильный воздух, от которого мутило. И полз дальше.
А в одном месте труба едва не оставила их в своей утробе насовсем. Близкий разрыв сильно вмял ей бок, лаз сузился, и Потапов застрял. Пришла жуткая мысль: вот здесь он и останется, в железной кишке, в двух шагах от воздуха. Дыхание сорвалось.
– Краснов… – просипел он. – Зажало…
Разведчик, кряхтя, сдал назад, нашарил в темноте ногой.
– Держи‑кась за ногу! И выдыхай! Полный выдох, лейтенант, и плечо одно вперед! И! Тяну!..
Рывок. Железо только проскребло по лопаткам, не желая отпускать, и Потапов выскользнул из сужения. С полминуты он лежал, хватая ртом прель и ржу, и слушал, как стучит, будто в несколько рук, у него в висках.
– Ничего, – бухтел спереди Краснов. – Труба нас спасла от бомб. Неужто чтобы убить, заморить? Нет же! Пожмёт‑пожмёт, да отпустит.
И они поползли дальше.
Подбадривало одно. Спереди тянуло свежестью – уже отчетливо, все больше и больше. С каждым десятком метров свежесть будто бы наливалась солью, пахла теперь водой – большой водой, будто морем. Откуда здесь море? Нет здесь рядом никакого моря. А только надежду этот солёный воздух давал, и Потапов вцепился в неё зубами.
И вскоре впереди забрезжил свет.
– Живём, лейтенант! – сипло крикнул Краснов. – Свет впереди! Ну, напрягись, потерпи. Скоро из этого саркофага выберемся! И на волю, на воздух!
Насчёт воздуха он ошибся.
Труба у самого конца была изъедена ржавчиной до дыр и обрывалась прямо в воду. Свет бил сквозь многочисленные дыры, а вот сама труба уходила в стылое и соленое озеро. И казалось, что края ему нет.
Им было уже всё равно. Хоть в воду, хоть в огонь – лишь бы на волю, лишь бы вон из узкого железного нутра. Краснов вывалился первым. Следом Потапов. Он рухнул в воду с головой.
Вода обожгла холодом и солью разом. Соль будто зубами вцепилась в ссадины, беспощадным пламенем ожгла каждую царапину. Потапов хлебнул рассола, горького до нутряной судороги, забился было, почудилось, что под ним глубина, что тонет, но Краснов уже держал его за ворот.
– Вставай, лейтенант! Вставай, тут едва по колено!
Ноги нашли дно. Потапов встал, шатаясь, выкашливая горечь. И это было счастье. Железный гроб остался позади.
Воды и вправду оказалось по колено, а дальше, к берегу, ещё мельчало: розовато‑седая гладь была местами схвачена белой соляной коркой. Там, дальше у завода, видны были и люди.
– Смотри! Не всех накрыло, – выдохнул Потапов, кивая в сторону заводика.
Они обнялись, стоя в воде, мокрые, продрогшие. Только друг за дружку и держались эти двое, да за своё желание жить и сражаться. Счастливее их в тот час никого не было, наверное, на всём Сталинградском фронте.
– Живы… – бормотал Потапов. – Живы, Егор! Живы…
– Ну, а я что говорил, – улыбался разведчик, стуча зубами от холода. – Рано нам помирать! Рано!..
Глава 17
Утро прокралось в дом Марфы серым светом сквозь дряхлую занавеску. Я сидел за столом, сбоку от окна, и поглядывал в щёлку на двор и улицу.
Пробрался я сюда ещё ночью, после вылазки, уставший, как собака, и поговорить нам с Федотовым пока что толком не удалось. Марфа, добрая душа, оборудовала в подполе хорошую лёжку с дощатым настилом и накрыла её соломой, и мы с разведчиком уместились на ней вдвоём. Там я отоспался до утра.
С рассветом Марфа ушла на кухню к немцам, делать свою работу, что кормила теперь и её с Андрюшкой, и постояльца под полом. А мы остались хозяйничать: выбрались из подземелья, но бдительности не теряли. Одним глазом я всё время наблюдал за двором, и если только кто мелькнёт у калитки, мы с Федотовым разом нырнем в подпол.
Федотов сидел на скамье у стены, обложенный Марфиными подушками. Бледный ещё, щёки ввалились, но в глазах уже теплился азартный огонёк разведчика. Он прихлёбывал из щербатой кружки поддельный чай – заваркой из сушёной моркови в войну заменяли настоящую.
– Веришь, тёзка, – говорил он вполголоса, – дырка во мне споро затягивается, я её нутром чую, как заживает. Дня четыре ещё, и смогу нормально передвигаться. А там и ползать научусь снова, а то засиделся я в этом погребе, как огурец в кадке.
– Вот и сиди пока, пупырчатый, – сказал я. – Я в штаб доложил, что ты живой. Хотели группу бойцов за тобой послать, но я отговорил.
– Ну и правильно сделал, – кивнул Федотов. – Рано мне ещё: слабый я, сам не дойду и людей подставлю.
– Окрепнешь, тогда вместе и выйдем. Дорогу я как свои пять пальцев знаю, только ползти придётся изрядно: пока до лаза доберёмся, там есть такие участки, где хоть ночью, хоть днём, а всё одно на брюхе. Так что лечись пока.