Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 102

– Я вот твоей жене отпишу, – стряхнув могучим движением плеч его руки с себя, пообещала Клавдия Семёновна, – как ты тут по душечкам ходишь.

– Так я ж неженатый! – воскликнул разведчик.

– Ну да! – Санинструктор обернулась и упёрла руки в бока. – Как юбку увидите да время свободное появится – так вы все у меня враз неженатые делаетесь! Прямо рота холостяков, как на подбор все сплошь разведенки. А ну сел на место, герой, пока я тебе перевязку без наркозу не справила!

Кошара грохнула хохотом. Смеялись раненые, смеялся сержант у очага, смеялся сам Краснов. Потапов смеялся вместе со всеми и ловил себя на том, что впервые за много дней на душе у него словно бы отпустило.

Следующей ночью шли ходко: дорога стелилась накатанная, и к рассвету впереди, в серой мгле, обозначились крыши и тёмная игла заводской трубы.

– Заводик соляной, – оживился дед‑возница. – Стало быть, Эльтон рядом, озеро. Слыхал про Эльтон, милок?

– Не доводилось, – признался Потапов.

– О‑о. Озеро знаменитое. Вода в нём – и не вода, а рассол, рапа по‑нашему: руку сунешь – белой вынешь. Солона так, что живому в озере делать нечего, мёртвое оно, а летом соль сама садится, коркой по дну так и ложится. Встарь тут промысел был великий: соль ломали, на берег складывали, чумаки её обозами через всю степь тянули. Потом главную добычу на Баскунчак перевели, тама соль чище да брать сподручней. А тут больше старьё осталось: трубы, канавы, промысловые постройки. Говорят, по тем трубам рапу когда‑то гоняли, от озера к заводику. Труб этих по берегу тьма, как кишок.

– Привал бы, – хмуро сказал Потапов, щурясь на светлеющий восток. – Светает.

Старший обоза и сам уже глядел на занимающийся рассвет. По уму следовало встать тут же, в бурьянах, и пережидать день. Но до заводика оставалось версты полторы, а там – стены, колодец, крыша для перевязок.

– Поднажмём, – решил он. – Немного осталось. Через полчаса под стенами будем.

До стен и вправду было рукой подать, а усталому человеку надежда всегда ближе осторожности.

И вот уже сам завод, постройки и спасительные стены. Но вдруг мерзкий и ноющий гул пришёл с запада, с неба. С особой прерывистой ноткой, по какой фронтовое ухо без ошибки узнаёт «хейнкели». Потапов задрал голову. В белёсом рассветном небе строем шла группа бомбардировщиков, а выше и в стороне виднелись силуэты истребителей сопровождения. Наших самолетов в небе не было. Ни одного.

Шли они, похоже, не по душу обоза – на заводик или на станцию за ним. Но обоз, застигнутый рассветом на открытой дороге, оказался для них подарком.

– Во‑оздух! – заорали сразу с трёх телег.

– С телег! Все с телег! В стороны! – надрывался сержант.

Краснов сгрёб Потапова за шиворот и сдёрнул с воза раньше, чем тот успел охнуть.

– Мы с тобой, лейтенант, бегуны никудышные, – прохрипел разведчик, волоча его прочь от дороги, поперёк, в бурьян. – Оба колченогие. Куда все бегут – туда нам никак неможно. Отделяемся!

И вовремя.

Головной бомбардировщик чуть накренился, ложась на боевой курс, и от брюха его отделилась первая партия соток. Бомбы шли с нарастающим воем, и вой этот вдавливал в землю будто сам собою, такой от него накрывал ужас.

Ахнуло – раз, другой, третий, – и дорога с обозом пропала в стене дыма, огня и взлетевшей земли. Бомбы ложились вдоль дороги: рвануло у головных телег, следом в середине колонны, следом позади – там, где секунду назад ещё метались люди. Кричали раненые, ржали и рвались лошади, страшно, почти по‑человечьи мычал завалившийся нераспряженный бык. Люди метались от воронки к воронке, и меж этих мечущихся фигурок вставали новые разрывы.

А потом с высоты соскользнули истребители.

«Мессершмитты» прошли над дорогой низко на бреющем, метрах в ста, и вдоль обоза протянулись пушечно‑пулемётные трассы, выбивая из земли жёлтые фонтанчики. Истребители заходили раз за разом, покуда на дороге ещё что‑то шевелилось.

Краснов с Потаповым лежали в промоине шагах в тридцати от дороги. Несло горелым, кровью и развороченной сырой землёй. И промоина эта будто на глазах становилась мелкой, как блюдце: очередная трасса прошла по бурьяну рядом.

– Заметили, сволочи… – Краснов сплюнул с губ землю. – Сейчас развернётся и причешет. Уходить надо!

– Куда⁈ Степь голая!

И тут Потапов увидел трубу.

Она лежала в лощинке, уходя от заводика вниз, к невидимому отсюда озеру, – та самая, из дедова рассказа: клёпаная железная труба рапопровода, в полтора обхвата толщиной, полузасыпанная песком. У стыка чернел лаз, с виду казалось – в него человеку протиснуться впору.

– Труба! Краснов, за мной!

Они доползли, докатились туда, и Краснов ужом ввинтился в чёрное жерло первым, а Потапов за ним, обдирая бока о ржавые заклёпки. Несло солью, железом и застоявшейся горечью. Снаружи, приглушённый металлом, доносился рёв моторов, и по открытой части трубы звонко защёлкали пули, а где‑то позади металл вдруг глухо лязгнул, как от удара кувалдой.

– Глубже давай, глубже! – Краснов полз вперёд, в темноту. – Покуда песок над нами – не достанет!

Труба уходила под песчаный намёт. Они ползли и ползли в полной темноте, на ощупь, и с каждым метром рёв самолётов глох.

А потом мир будто взорвался.

Бомба легла совсем близко, где‑то сзади, и наступила темнота без единой щёлочки света.

Когда звон в ушах опал, Потапов шевельнулся. Ноги были на месте, руки тоже. А вот позади, там, откуда они только‑только вползли – смятое железо: трубу за их спинами расплющило и завалило намертво.

Впереди труба, в которой они хотели лишь переждать атаку, уходила в черноту. Куда она выведет, да и выведет ли вообще – не знал никто.

– Краснов, – позвал он в темноту. – Егор! Живой?

– Живой… – сипло отозвалось спереди. – Только, слышь, лейтенант… похоже, нас тут заживо похоронило…

Я лежал в своей щели уже который час, и время тянулось нестерпимо медленно. Перископ, Пашкин подарок, тут пришёлся очень кстати. Я глядел в него, тщательно осматривая местность и наш дом. Передо мной лежала мёртвая полоса: развороченные трамвайные пути дыбились почерневшими змеями рельсов, из земли торчали обрезки труб. Поперёк улицы, перепаханной воронками, лежали на боку два трамвая с выгоревшим нутром. Чуть дальше чернели обугленные деревья – уже и не деревья вовсе, а головешки на корню. У перекрёстка осело на разбитых катках немецкое штурмовое орудие – приземистая коробка без башни. Рядом скалилась дырявым щитом раскуроченная пушка. Для баварского Охотника раздолье, прячься где хочешь: хоть за рельсами, хоть в трубе, хоть под мёртвой бронёй. Тут на целую роту лёжек хватит.

Солнце тем временем клонилось к вечеру и уже покатилось к немцам за спины. Лучи легли косо, с немецкой стороны, и заглянули в оконные проёмы дома Потапова. Этого часа я и ждал. В глубине комнаты второго этажа обозначилась фигура с винтовкой – наш Адольф на боевом дежурстве. Вот он повёл плечом. Склонил голову и замер.

Бах!

Сухой хлопок раскатился по развалинам, а Адольф дёрнулся и завалился в глубину комнаты.

Клюнул, голубчик!

Я рывком повёл перископом по полосе. Откуда, откуда он бил? Звук пришёл спереди, из‑за гряды развалин, – а вспышки я не видел и видеть не мог. Я ведь лежал у стрелка за спиной, в немецком тылу, и дульный срез его винтовки глядел от меня прочь, на дом. Вся надежда теперь была на Ваньку.

И Ванька не подвёл. В условленном месте, в проёме второго этажа, замелькал белый флажок. Мелькал он не наружу, а в глубине, у тёмного простенка: с фронта его заслонял край стены, и виден он был только отсюда, с изнанки, под моим углом. Взмах. Другой. Третий. Пауза – и вот метнулось красное. И пропало.

Три взмаха белым, один красным – третий квадрат, развалины.

Я развернул перерисованную от руки карту, расчерченную на квадраты, отыскал третий. Вот они, эти развалины: осевший дом в паре сотен шагов от меня, наискось к немецкой траншее. Я снова приник к перископу, повёл трубкой так и этак – без толку. Тыл его лёжки наглухо прикрывала обвалившаяся стена да груды битого кирпича. С моей позиции его было не достать.