Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 69

— О боже мой. Ты разрешил мне пойти с тобой, потому что это по моей части. Я — ремонтник сломанных факсов! Ты притащил меня сюда, чтобы я работала техником. Ты ничем не лучше Тэда!

— Это было ниже пояса, и ты сама это знаешь, — говорит он, заставляя меня почувствовать угрызения совести. — Приходило ли мне это в голову? Да. Но для протокола: я был гребаным ремонтником сломанных факсов еще до того, как узнал о твоем существовании. Кроме того, я серьезно относился к тому, что говорил. Я хотел, чтобы ты ушла с остальными. Чтобы ты была дома, в безопасности и…

Глухой удар в дверь привлекает наше внимание.

— Они пытаются ее выломать, — с ужасом осознаю я.

Люк снова сосредоточивается на желтоватом аппарате, который выглядит так, будто его вытащили прямо из восьмидесятых. Он очень похож на тот, что стоял в офисе «Курированных услуг», разве что на нем, наверное, нет следов от чипсов, которые оставались у меня на пальцах после полуденного перекуса. На нем горит всего один индикатор, мигающий красным.

— Ты знаешь, что с ним? Замятие бумаги? — подгоняю я Люка, пока он нажимает комбинацию кнопок.

— Всё гораздо метафизичнее, — объясняет он, продолжая вводить одну комбинацию цифр за другой. — С тех пор как мы с Данте нарушили естественный порядок ада и Завеса порвалась… представь, что вырубило Wi-Fi, потому что дерево упало на линию электропередач. Настоящая Завеса — это Wi-Fi, я был деревом, а это — линия электропередач. Починим линию — починим Wi-Fi.

С другой стороны двери раздается еще один грохот, заставляя меня вздрогнуть. От резкого движения боль в боку становится невыносимой. Я прислоняюсь к стеллажу, чувствуя, как подкашиваются колени.

— Что я могу сделать? — спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме собственных травм. Сквозь толстое дерево двери пробивается тонкая полоска света из офиса. У нас есть считанные минуты, пока она не разлетится в щепки.

Люк со злостью выдыхает, проводя окровавленной рукой по волосам.

— Не знаю. Всё, что я обычно делаю, не работает. Это худший сбой на моей памяти. Я понятия не имею.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как за глазами подступают слезы, которые уже невозможно сдержать.

— Мы не могли проделать весь этот путь даром. Должно же быть какое-то решение.

— Как ты чинишь тот аппарат в офисе?

Мои глаза распахиваются от вопроса Люка. Я отрываюсь от стеллажа, выпрямляюсь во весь рост и, встав прямо под лампочкой, смотрю ему в глаза.

— Я выдергиваю его из розетки и вставляю обратно.

Люк медленно моргает.

— Ты… выдергиваешь из розетки и вставляешь обратно? Это тот волшебный способ починки, до которого больше никто не додумался? А я ведь видел, как ты возилась с этой штукой по часу.

Я пожимаю плечами, но от этого движения даже в боку начинает болеть.

— В тихие дни мне нужно как-то создавать видимость бурной деятельности. Выдергивание шнура — это всегда мой последний рубеж обороны.

Нелепый смешок вырывается у Люка.

— Отлично. Ладно. Что ж. Мы не можем просто выдернуть его, потому что из-за этого рухнет вся Завеса, а это будет катастрофой, и…

— Почему нет? — возражаю я, и в голове у меня уже рождается идея. — Приближается Судный день, и если Данте прав, этого может хватить, чтобы порвать Завесу окончательно. Чего нам терять? Если мы отключим его на секунду, система может перезагрузиться и восстановиться, когда мы включим его снова. Это может сработать.

Люк кивает, понимая мысль.

— Словно заводской сброс.

Я тыкаю большим пальцем через плечо в сторону нашей быстро рушащейся обороны.

— Мы должны попытаться. У нас кончается время, и… — Мое горло сжимается от осознания нашей неизбежной реальности. У нас нет выхода. Стена из адских творений стоит между нами и даже призрачной надеждой на спасение. И кто знает, сумеем ли мы вообще выбраться из Штаб-квартиры Ада, даже если прорвем их ряды. В голове гудит, а бок горит огнем. — Мы оба знаем, чем это закончится. Так почему бы не уйти красиво?

Эмоции проносятся по избитому лицу Люка, когда до него доходит вся безвыходность нашего положения. Разочарование, горе, страх. Он закрывает глаза, а когда открывает снова, на них блестят слезы.

— Прости, — выдавливает он. — Всё должно было закончиться иначе. Только не для тебя.

Его руки обхватывают мои щеки, и я прижимаюсь к ним, но лишь на секунду, прежде чем снова повернуться к чертовому факсу.

— Где шнур?

Люк опускается на четвереньки и забирается под нижнюю полку металлического стеллажа. Я вижу только нижнюю половину его туловища, когда он говорит:

— Поймал. Готова?

— Выдергивай, — командую я.

Индикатор на аппарате гаснет, и весь мир словно затихает. Грохот по ту сторону двери прекратился, исчезла даже приглушенная музыка с вечеринки наверху. Только бешеный стук моего собственного сердца громыхает в ушах.

Я вслух отсчитываю тридцать томительных секунд. С каждой прошедшей секундой крепнет осознание того, что это может не сработать. Что монстры прямо сейчас проникают в верхний мир. Что вопреки всему, через что мы прошли, эта ночь все еще может закончиться провалом.

— Включай обратно, — говорю я, когда половина минуты наконец истекает.

Люк подчиняется, выползая из-под стеллажа. Поначалу ничего не происходит. Мой палец зависает над кнопкой питания на факсе, прежде чем я наконец нажимаю ее.

Аппарат оживает. Индикатор мигает раз, два, три. Красный.

А затем загорается зеленым и больше не гаснет.

— Это было… — я подбираю слова, хотя ничто не способно передать то колоссальное облегчение, которое я чувствую при виде зеленого огонька. — Вообще-то как-то маловато эпичности.

Люк с этим не совсем согласен.

— Мы сделали это. — Его голос полон благоговения. Он поднимается, разминает плечи и оглядывается по сторонам. — Я чувствую… она вернулась. Ты справилась.

Я не чувствую ничего, кроме дикого желания лечь и больше никогда не вставать, но все равно ухмыляюсь ему. — Хорошо все-таки, что ты меня взял, да?

— И правда хорошо. — Он смеется, подхватывает меня на руки и прижимает к себе так крепко, что мои ноги отрываются от пола. Это было бы тошнотворно романтично, если бы не казалось, будто он вонзает мне в бок нож.

— Что случилось? — спрашивает он, опуская меня на пол, как только с моих губ невольно срывается стон боли. — Ты ранена?

— Бок. — Я наконец позволяю пальцам осторожно коснуться того места, где болит сильнее всего, и судорожно втягиваю воздух.

Гончий не просто разодрал платье — он распорол мне плоть. Четыре глубокие борозды пересекают мое левое ребро, из них сочится кровь. Только сейчас я замечаю, что вся левая половина моего платья пропитана ею, и ржаво-красный цвет смешивается с темной фиолетовой тканью.

— Бри.

Я почти выучилась на врача. Я знаю, что дело плохо. Но услышать, как мое имя срывается с губ Люка в гремучей смеси ужаса и душевной боли — вот что ставит точку.

Это, а еще — быстро темнеющие в глазах точки.

Я не принимаю решение упасть: в одну секунду я стою на ногах, а в следующую — уже лежу на грубом ковролине, наполовину оказавшись на руках у Люка, который успел подхватить меня до того, как я рухнула на пол.

— Всё в порядке, — говорю я, ощущая странную потребность успокоить его, хотя это я сейчас истекаю кровью в подсобке — пожалуй, худшем месте, чтобы отдать концы. — Я буду в порядке. Всё хорошо.

— Я доставлю тебя домой. — Он прижимает меня к себе, судорожно оглядывая комнату так, будто здесь вот-вот появится скорая помощь. Не дождавшись ее, он смотрит на меня сверху вниз. — Только держись. Ты должна вернуться домой. Ради Кристал, помнишь?

— И Дебры, — пытаюсь я пошутить, хотя получается лишь хрип. — Кто еще станет донимать ее насчет отчета на следующей неделе?

— Именно. Ты у меня одна такая. — Словно осознав значение этих слов, он прижимает меня еще крепче. Это больно, но, возможно, именно это удерживает меня от распада на части. — Ты единственная в своем роде, Бри Бенсон.