Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 62

— Прости, — цедит он сквозь зубы, и стыд делает его слова надломленными. Но настоящее ли это? Было ли хоть что-то между нами настоящим? Или просто фокусом дьявола? — Ты имеешь полное право беситься…

— Я не бешусь, — перебиваю я, понимая, что это чистая правда. Хотелось бы, чтобы это было не так. — Мне больно.

Это раскалывает его на части. Он снова тянется ко мне, но я двигаюсь дальше, ныряя в гущу веселящихся людей. Я знаю, что он прав — нельзя все бросать, когда мы так близки. Но внезапно я даже не уверена, существует ли вообще эта Завеса.

Платье больно впивается в бок, слишком тугое, оно душит меня точно так же, как подушка безопасности после взрыва прямо перед моим лицом. Я не могу дышать. Воздух. Мне нужен воздух. Если я просто выберусь наружу, подальше от музыки, танцев и от него, получу пару секунд на раздумья и соберусь с мыслями, я пойму, что делать. Мне просто нужен воздух.

Входные двери уже виднеются впереди, когда я резко останавливаюся. Им преграждает путь адский гончий с золотыми ушами. Словно почувствовав мой взгляд, он поворачивается и смотрит прямо на меня — девушку, застывшую посреди комнаты, полной ликующих, извивающихся тел. Его голова приподнимается, а грудная клетка расширяется. Он делает вдох. Принюхивается.

Злорадная ухмылка проглядывает из-под его маски, когда он начинает двигаться в мою сторону.

Я меняю курс, мчась к лестнице так быстро, как только позволяют мои дурацкие каблуки. Я потеряла Люка — к лучшему или к худшему, — и не узнаю ни единого человека, мимо которого проталкиваюсь в спешке. Представление наверху продолжается: женщины, кружащиеся в воздухе в тесных красных костюмах, выглядят как капли крови, медленно опускающиеся прямо на меня. Несомненно, паршивый знак дурного предзнаменования.

Я добираюсь до подножия лестницы в тот момент, когда глубокий гонг прорезает общий гул.

Не гонг — колокол.

Полночь.

А на мне все еще маска.

За первым ударом быстро следует второй, третий. Я взбегаю по лестнице так быстро, как позволяют каблуки и платье. На первой площадке, где лестница расходится на три направления, я бросаю взгляд назад.

Мое сердце падает в пятки при виде пары золотых ушей, уже оказавшихся внизу. Моя анонимность уничтожена, а у меня нет ни малейшего намерения провести остаток своей жизни, выглядя как ягуар.

Каким бы коротким ни был этот остаток.

Четвертый удар вырывает из моего горла крик, который тут же тонет в музыке. «Нет!» Я впиваюсь пальцами в шею там, где должен заканчиваться край маски. Мои ногти царапают кожу под пятый удар колокола, который отзывается во всем теле, ведь я стою прямо под гигантскими часами. Если пробьет все двенадцать, будет слишком поздно. Возможно, уже поздно.

Мне нужно расслабиться. Именно так маска слетела в прошлый раз. Нужно было просто захотеть этого. Но мысли путаются, а колокол отсчитывает шестой, седьмой, восьмой удары. Девятый, десятый.

Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь. Перед глазами всплывает смеющееся лицо мамы под одиннадцатый удар. Улыбка папы. Кристал, опирающаяся на мой стол в конце рабочего дня со словами: «Готова ехать, ангел?» Люк, говорящий, что я красивая и храбрая. Наверное, очередная ложь. Но я все равно цепляюсь за нее.

Край маски приподнимается. Я срываю ее в тот момент, когда по залу раскатывается двенадцатый удар. Маска вылетает у меня из рук и летит вниз по лестнице, врезаясь прямо в лицо бегущему наверх адскому гончему.

Я судорожно хватаю ртом воздух, взбегая на балкон. Облегчение длится недолго: гончий быстро приходит в себя, отдирает маску и швыряет ее в толпу. Он снова бросается вверх по ступенькам.

Я в полном пролете.

По залу прокатывается волна аплодисментов — воздушные акробатки изящно опускаются на пол или перебираются на перила, завершая номер. Я мчусь вдоль балкона, лавируя между шезлонгами и пуфиками, как игрок в американский футбол на пути к зачетной зоне.

— Бри?

Мое имя заставляет меня резко затормозить. Голос принадлежит одной из акробаток, стоящих у перила. Она стягивает с лица багряную маску.

— Шонда?! — восклицаю я, узнавая ее змеиные глаза. Прошло всего три полных дня с тех пор, как она спасла мне задницу на Ночном Рынке, но кажется, будто прошли недели.

— Что ты здесь делаешь? И девчонка, почему ты вечно куда-то бежишь? За тобой снова увязались те сучьи сынки?

— Да, — выдыхаю я, прячась за высокой спинкой кресла. — Мне просто… нужно немного времени… подумать.

— Черт, гончий уже здесь. Кажется, на этот раз я не смогу тебя спрятать.

Она права. Через секунду он будет здесь, а я превращусь в живую мишень. С меня хватит надежд на Люка, где бы его ни носил черт. Спасать себя придется самой.

К перилам привязаны те самые полотна, которые Шонда использовала во время выступления. Их верхние концы по-прежнему закреплены на потолке.

В голову приходит безумная мысль.

— Вы же закончили с ними, да? — Я хватаюсь за шелковые полотна.

— У нас будет еще один номер перед затмением, но до него еще пара часов. Ты что…

— Они мне нужны.

Она смотрит на меня во все глаза.

— Зачем?

— Спуститься вниз. — Я развязываю узел и забрасывая ногу на перила. В туфлях на платформе сделать то, что я задумала, не получится при всем желании. — Поможешь мне расстегнуть туфли?

— Э-э, ладно, — соглашается она. Я переступаю с ноги на ногу, и вторая платформа падает рядом с первой. Жаль бросать обувь, но чудом будет уже то, если я проверну задуманное без дополнительных помех.

— Помоги перебраться.

Она поддерживает меня, пока я карабкаюсь через перила. Высота такая, что в глазах начинает двоиться.

Толпа лицом к лестнице хлопает и кланяется, пока четверка адских гончих пробирается от дверей в зал. Когда все внимание приковано к появлению их повелителя, никто не заметит жалкого смертного, висящего над их головами.

Будем надеяться.

— У тебя кончилось время, детка, — с сожалением сообщает Шонда.

Адский гончий попадает в поле зрения. У меня в голове не остается ни единой мысли, кроме желания убраться от него подальше, и я отталкиваюсь от балкона, раскачиваясь на полотне, как маятник.

Я из всех сил пытаюсь вспомнить хоть крупицу информации со своих трех занятий по воздушной гимнастике, но тогда мне был двадцать один год, я, скорее всего, страдала от похмелья, весила по меньшей мере на тридцать фунтов меньше и ходила туда в основном ради того, чтобы повалять дурака с подругой. С подругой, которую я оттолкнула, когда сожгла свою прошлую жизнь дотла.

Что-то, должно быть, все-таки отложилось в памяти, потому что я не лечу камнем вниз с первой же секунды. Я запутываюсь в полотнах, пролетев всего пару футов, прежде чем замереть. Раскачивание не помогает, особенно когда я приближаюсь к балкону, с которого только что прыгнула, и чудом уворачиваюсь от удара лапой адской гончей.

Если я хочу добраться до пола в целости и сохранности, мне нужно действовать медленно и уверенно. У меня уже собирается небольшая аудитория, но большинство гостей сосредоточено на всем том, что происходит у трона. Я извиваюсь всем телом, чтобы высвободиться из полотна и спуститься еще на несколько футов. Это срабатывает, но от постоянного раскачивания меня начинает тошнить и кружиться голова. Я и наполовину не так сильна, как Шонда и остальные артистки. Я так не смогу.

От паники ладони покрываются потным липким налетом. Хватка ослабевает, шелковая ткань скользит между пальцами, обжигая кожу ладоней. Жарко щиплет, словно от пореза лезвием. Но даже это не идет ни в какое сравнение с леденящим страхом, который охватывает меня, когда я срываюсь. Я просто… падаю.

Ткань разворачивается вокруг меня, самую малость замедляя мое безумное падение. Внизу кричат люди, шарахаясь в стороны от моей несущейся на полной скорости катастрофы. Я долетаю до самого конца полотен и со всего маху врезаюсь в фуршетный стол с закусками. Мясо, сыры и сомнительные канапе разлетаются во все стороны, когда стол подо мной ломается, а грохот его падения на пол прорезает воздух поистине эпическим финалам.