Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 61

Еще один стон вырывается, когда моя спина упирается в одну из колонн. Люк оттеснил нас на окраину толпы. Он находит разрез на моем платье и хватает меня за бедро, его пальцы скользят по ножнам с кинжалом и поднимаются выше, задирая подол. Я выгибаюсь навстречу ему, издавая умоляющий звук, когда его рука обходит стороной то место, куда я надеялась, и вместо этого сжимает мою ягодицу. Несмотря на то, что благодаря платформе я почти сравнялась с ним ростом, ему этого, судя по всему, недостаточно. Он приподнимает меня так, что вес моего тела поддерживают он и колонна — движение, которое сближает нас еще сильнее, позволяя мне обхватить его талию ногами.

Мне бы следовало переживать за его плечо, или за то, что мы устраиваем тут шоу — или, или, или. Но меня ничего из этого не волнует. Я даже не помню, зачем мы здесь. Нам следовало никогда не покидать тот дом, никогда не уходить из ванной. Мы могли бы заниматься этим часами. Мы должны были…

Мои мысли замыкает накоротко, когда его губы отрываются от моих и переходят на шею.

— Чего ты хочешь? — стонет он мне в кожу, хриплым голосом. Это вопрос, на который я никогда не умела ответить, потому что раньше никто по-настоящему меня об этом не спрашивал.

— Я хочу… Черт!

— Где? — Его взгляд полон отчаяния и темного желания.

Меня словно окунают в ледяную прорубь. Позади него большая стрелка на часах почти сровнялась с маленькой, неумолимо приближаясь к двенадцати. Я ахаю, и от этого движения платье больно впивается в тело.

— Что? Нет, не то. То есть да, но… Посмотри!

Я поворачиваю Люка лицом к огромной всевидящей луне, нависшей над нами — до полуночи остаются считанные минуты.

— Нам нужно снять маски, — напоминаю я, и тянусь к его лицу. Но он уворачивается от моего прикосновения. Заклинание, державшее нас во власти, рушится, когда он опускает меня на ноги и быстро моргает, возвращая осознанность во взгляд. Он растерянно озирается по сторонам, пока его глаза не цепляются за что-то у дальней стены за моей спиной. И тогда они становятся почти такими же широкими, как лунный циферблат.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть, что так его испугало.

— Что…

— Нет! — Его голос звучит резко, а руки толкают меня обратно к колонне, прижимая спиной к холодному камню. — Мы не можем снять маски — пока нельзя. Это выдаст наши лица гончим. Мы не можем покинуть этот зал, пока он не появится. Всё это ведет к выходу дьявола.

Конечно же. Я должна была догадаться, если бы… если бы не была настолько дезориентирована, что временно забыла, зачем мы здесь. Я прислоняюсь к колонне, и ко мне возвращается ясное понимание. Завеса. Мы здесь ради Завесы. Как я могла это забыть? Как долго мы целовались? Что вообще, черт возьми, произошло?

— Затмение, — говорит Люк, словно читая проносящиеся в моей голове вопросы. Его собственный разум выглядит безумным, крутящимся, как колесо хомячка. — Эмоции достигают пика по мере приближения к суперлунию супер-голубой крови. В сочетании с музыкой все, кроме наших самых глубоких желаний, легко уходит на второй план. Я думал, что буду к этому устойчив, чтобы не сбиваться с курса, но… — он тяжело и зло выдыхает. — Очевидно, нет. Прости.

Я не понимаю, за что именно он извиняется, пока не замечаю, насколько красными стали его губы. Алые, как кровь. Я облизываю губы и чувствую металлический, солоноватый привкус. У моей искусанной нижней губы просто не было шансов.

— Что нам делать? — спрашиваю я, всё еще чувствуя легкое головокружение. — Маски…

— Нам нужно разделиться.

Он ведь только что этого не сказал.

— Даже не думай.

Он качает головой.

— Это рассеет наш запах и даст нам лучший шанс сбить гончих со следу.

Я отталкиваюсь от колонны и тычу пальцем ему в грудь.

— Я не…

Меня прерывают его губы, впивающиеся в мои. Все мысли улетучиваются, словно шарик мороженого, тающий на рожке под палящим солнцем. Мы снова одни, наши рты жадно двигаются в унисон, а его пальцы сжимают мою челюсть, пробуждая внутри дикое желание.

Это прощальный поцелуй, и я ненавижу его за это.

Ну и черт с ним — я не была готова прощаться у Белиара и не собираюсь делать этого сейчас. Я резко отстраняюсь первой, проскальзывая под заслоном его руки, так что оказываюсь позади него на краю танцпола. Он разворачивается ко мне, пытаясь притянуть обратно, но я ускользаю от его хватки.

— Я не брошу тебя, — бросаю я, наполняя слова твердостью. — Мы в этом вместе до…

Конец фразы тонет в дикой симфонии, когда мой взгляд цепляется за портрет, висящий на стене за его спиной. Он последний в ряду множества массивных масляных полотен. Позолоченные рамы обрамляют суровые лица мужчин в строгих черных костюмах. Их темные взгляды бездонны и холодны, от них исходит аура подавляющей власти. Черные короны из зазубренного стекла на их головах не оставляют сомнений в том, кто они такие.

Дьяволы. Все до единого.

— Бри, почти полночь. Маска…

— Ты же говорил, что твой брат — близнец не однояйцевый? — спрашиваю я, обходя Люка, чтобы подойти к портрету. Я останавливаюсь перед ним, глядя снизу вверх на знакомое лицо.

— Да, так и есть.

Голос Люка звучит подавленно. Я поворачиваюсь к нему лицом и тут же жалею об этом. Его маска словно исчезла. Его выражение лица выдает каждую унцию вины, пока он сглатывает, судорожно отыскивая слова — ложь, которой больше нет. Кажется, колодец иссяк.

— Я всё тебе расскажу, только не здесь, — наконец обещает он.

— Как забавно. — Я даже не смеюсь, когда последний кусочек пазла встает на свое место. — А я-то думала, мы уже рассказали друг другу всё. Ты показываешь мне свое, я тебе — свое, верно? Мы же обещали это вчера.

Я знаю, что уже почти полночь, что дьявол появится с минуты на минуту, создавая идеальную возможность ускользнуть. Но внезапно я перестаю понимать, от какого именно дьявола мне следует бежать — от того, что приближается, или от того, что стоит прямо передо мной.

Тридцать

Люк смотрит на меня, и я смотрю на Люка. На того, что из плоти и крови, а не на того, что на портрете.

Но на портрете — именно он. Розовый, стянутый шрам поперек горла картины точно совпадает с белым шрамом, который красуется у него сейчас, доказывая это. Но на этом сходства заканчиваются.

Потому что Люк на портрете — холодный. Его глаза черны, и в них нет ни следа тех теплых, карих радужек, к которым я так привыкла за последние пару дней. Корона на его голове сидит чуть набок, добавляя ему безразличный, безжалостный вид. Всё в нем кажется более четким: челюсть резче, взгляд суровее. Даже насмешливый изгиб губ намекает на напыщенную ухмылку, которую мне еще только предстоит увидеть.

Хотя нет — я ее видела. На фотографии его с братом, приколотой к абажуру. Я думала, что его улыбка была озорной, но теперь я понимаю ее истинную суть — дьявольскую. Это та же самая ухмылка, с которой он сегодня утром смотрел на меня снизу вверх, зажатый между моих бедер.

— Бри, нам нужно идти. Я обещаю, что расскажу тебе всю правду и ничего кроме правды, но мы должны уйти прямо сейчас.

Я знаю, что он прав. Это слышно по тому, как музыка стала быстрее, чем когда-либо. Огни тускнеют, а рев толпы поднимается до такой громкости, что слышать его становится почти невозможно. Он тянется ко мне, а я делаю шаг назад, сталкиваясь спинами с танцующими. Они чуть не сбивают меня с ног, но я ловлю равновесие и ухожу глубже в толпу, чтобы избежать новой попытки меня удержать.

— Это был ты, — говорю я, чувствуя жгучий нажим слез в глазах. Я указываю на проклятый портрет и, что еще точнее, на гигантскую надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ», выведенную стекающими белыми буквами по его груди. — Ты — причина, по которой гончие преследовали нас с самого начала. Тебя не просто изгнали. Ты был их боссом.

Впервые в жизни я могу посочувствовать этим ублюдкам-псам. Потому что прямо сейчас мне хочется прикончить его точно так же.