Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 60

Я выглядываю из-за колонны. Из горстки адских гончих, спускающихся по лестнице балкона, только у этих двоих маски не полностью черные.

— Они носят это отличие, потому что командуют остальными. Вероятно, именно поэтому их и отправили за нами. Они лучшие охотники.

— Не такие уж лучшие, раз до сих пор нас не поймали.

Люк бросает на меня предостерегающий взгляд, словно говоря: не накаркай.

— Похоже, они кого-то ищут, — добавляю я, замечая, как покачиваются их головы, сканирующие комнату. Когда их взгляды скользят по мне, я вспоминаю про маску и заставляю себя не двигаться.

Пока они не достигают подножия лестницы и не начинают двигаться в нашу сторону.

— Беру свои слова назад. — Я отступаю за колонну. — Кажется, они ищут нас. Черт, накаркала. Они идут сюда. Но мы же в безопасности, верно? Благодаря нашим маскам.

Несмотря на его козлиную маску, я отчетливо вижу досадное выражение лица Люка. Маски срослись с кожей, скрывая наши привычные черты, но мы все равно остаемся собой. Словно физические фильтры из соцсетей, налепленные на лица.

— Помни, они могут учуять наш запах. Они знают, что мы здесь.

— Значит, мы влипли?

— Пока нет. — Люк забирает мой напиток и тарелку с закусками, оставляя всё на барной стойке. — Нам нужно подойти ближе к толпе, чтобы они перепутали наши запахи. Они не станут нападать наугад и устраивать сцену, пока не будут полностью уверены. Насколько ты хороша в танцах?

— Мой опыт начинается и заканчивается на элементарных движениях под популярные треки.

Он уже хватает меня за руку, увлекая на танцпол.

— Я понятия не имею, что это такое, так что просто следуй за мной.

Он обвивает рукой мою талию, притягивая меня к себе. Не выпуская мою руку, мы начинаем что-то вроде вальса, который явно нельзя назвать обычным. Ритм быстрее, и мне приходится вжиматься в Люка, чтобы поспевать за ним, хотя я стараюсь держаться подальше от его травмированного плеча. Стоило сменить повязки перед входом или хотя бы проверить его, но он не захотел тратить на это время.

— Это работает? — шепчу я ему на ухо. Мои губы касаются его мочки, и я с удовольствием ловлю его резкий вдох.

— Кажется, да. — Он ведет нас через зал. Несмотря на необычную мелодию и тесноту вокруг нас, мы ни с кем не сталкиваемся. — Все эти маски им не помогают.

— Отлично, — говорю я как раз вовремя, чтобы Люк отпустил меня. Я кружусь в сторону, не в силах сдержать смех. Хотя я ничего не пила, адреналин в крови опьяняет ничуть не меньше. Я налетаю на Люка, когда он рывком притягивает меня обратно.

— Кто вообще поставил эту грудную клетку на мое пути? — Мои пальцы упираются ему в живот, пока я выравниваю равновесие. Его пресс напрягается в ответ.

Он закатывает глаза, и в его взгляде отчетливо сквозит нежная теплота.

— Ты невыносима, ты в курсе?

— Добавлю это в свое резюме.

Несмотря на легкую шутку, его лицо мрачнеет.

— Бри, пообещай мне кое-что.

Мне не нравится, к чему все идет.

Его рука сильнее сжимается на моей талии, притягивая ближе. — Что бы ни случилось сегодня вечером, ты должна выбраться домой. Ты знаешь, где фургон и где я спрятал ключи. Ты знаешь, где пирс Санта-Моника. Если все полетит к чертям, пообещай мне, что ты уйдешь. Даже если я не смогу пойти с тобой.

Музыка грохочет вокруг нас в головокружительном водовороте, от которого мне кажется, будто я на карусели. Мне хочется сойти, но нельзя.

— Нет, — просто отвечаю я Люку. — Я не собираюсь бросать тебя здесь. Ты бы так со мной не поступил.

— Ты другая, — говорит он, в его голосе смешиваются досада и раздражение.

Я задираю подбородок, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

— Правда?

— Да! — Это слово словно вытягивают из него невидимые руки. Он понижает голос. — Я прошу тебя как человек, которому ты небезразлична.

Мне хочется сказать что-нибудь остроумное, но все умные слова вянут на языке, сменяясь прерывистым: «Почему?»

— Почему? — На его лице читается неверие, видимое даже сквозь приглушенные изгибы маски. — Да потому что ты хитрая и потрясающая, и меня тошнит от одной мысли, что тебя могут погасить. И да, может быть, ты используешь юмор как защиту чуть чаще, чем следует, но только потому, что ты настолько сильна, что отказываешься ломаться. Ты свирепа и бесстрашна до безумия, и я хочу исследовать каждый твой дюйм, изнутри и снаружи. Так что не оскорбляй меня вопросами, почему я так отчаянно хочу убедиться, что ты выберешься живой. Особенно когда из-за тебя я чувствую…

Он обрывает фразу, глядя на меня с такой невыносимой интенсивностью, будто я сунула палец в розетку под напряжением в сто семьдесят вольт. Ток между нами невозможно избежать, это молния, которой суждено ударить.

— Что ты чувствуешь? — срывается с моих губ вопрос, полный отчаянной смелости.

На его лице отражается благоговение, когда он заправляет за мое ухо выбившуюся из прически прядь.

— Вот именно это. Ты заставляешь меня чувствовать.

Его глаза закрываются, он сглатывает, словно собираясь с духом. Из-за нашей близости, музыки и его признания я не могу сосредоточиться настолько, чтобы понять, к чему он клонит.

— Я ничего подобного не чувствовал с тех пор… с самого начала, а может, и вообще никогда. — Он снова открывает глаза, и в них плещется мольба, будто ему жизненно важно, чтобы я что-то поняла. — И на то есть причина. Знаешь, мне следовало сказать тебе раньше, но…

Его прерывает резкий аккорд музыкального финала и внезапно погасший свет. Он защищающим движением прижимает меня к груди, пока воздух наполняется визгами и криками — хотя невозможно понять, вызваны ли они весельем или убийством. Это длится всего несколько мгновений, прежде чем одинокий луч прожектора прорезает вестибюль, словно лазер, освещая спускающуюся сверху в обруче фигуру.

Включаются новые прожекторы, и начинается более медленная, чувственная музыкальная композиция. Каждый луч выхватывает из темноты женщин, парящих в воздухе на черных воздушных полотнах. На них надеты алые обтягивающие костюмы, и они двигаются в идеальной синхронности. Вокруг раздаются восхищенные возгласы — все вокруг завороженно следят за тем, как воздушные акробатки лениво раскачиваются под потолком.

Мне хочется схватить каждое из этих полотен и дернуть их вниз; велеть музыкантам заткнуться, чтобы я могла заставить Люк закончить то, что он собирался мне сказать. Но, как и все остальные, он полностью зачарован акробатками, пока те кружатся, переворачиваются и кувыркаются в воздухе. Они движутся как единый слаженный механизм, а их волосы плавными волнами следуют за ними.

— Это гораздо сложнее, чем кажется, — говорю я Люку, пытаясь переключить его внимание с них обратно на себя. В колледже я честно отходила ровно три занятия по воздушной гимнастике с подругой, и все три раза едва смогла оторваться от земли хотя бы на пару футов. Эти полотна причиняют куда больше боли, чем можно предположить по их струящейся ткани.

— По мне, так это выглядит безумно сложно, — отзывается он. Та сырая, обнаженная эмоция, что мгновение назад читалась в его глазах, куда-то исчезает. Но его сердце предает остальное тело, стуча в унисон с моим. Мы стоим лицом к лицу, губы к губам.

Плавная музыка и его ошеломляющее признание будят во мне первобытную, плотскую потребность поцеловать его. Словно почувствовав это, он крепче сжимает руки на моей талии, наклоняясь ко мне. Его дыхание сбито, а губы касаются моих с каждым дрожащим выдохом. Этого мало. Мне нужно больше.

Внутренний зуд — это ощущение, которое я с таким трудом пыталась вызвать с самого момента попадания в подземный мир. Голод. Но теперь я точно знаю, чего именно я жажду.

В следующий раз, когда его губы касаются моих, я не позволяю им отстраниться. Я притягиваю его ближе, чем это вообще возможно, прижимаясь всем телом, пока его пальцы впиваются мне в боки. Воспользовавшись моим выдохом, он углубляет поцелуй.

Кажется, будто маски вовсе не разделяют нас, будто танцовщицы не парят наверху, а монстры не толпятся вокруг. Он пятит нас назад, не разнимая губ, проталкиваясь сквозь стену людей, глазеющих на артистов. Если они и возмущены, мне наплевать. В голове туманно, словно она забита ватой. Ничто не имеет значения, кроме мужчины передо мной, и того, чтобы быть ближе, ближе, ближе.