Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 41
В животе порхают бабочки. Алло, вы там что, мутировали? Я вообще-то пытаюсь держать оборону.
Но его слова обнажают правду: я хочу того же самого. Я указываю на плотный поток машин вокруг.
— Похоже, у нас полно времени.
Хотя его глаза устремлены на бамперы впереди, кажется, что мыслями он совсем в другом месте.
— Когда мы росли здесь, нас было трое: мама, брат и я. Мой брат был моим единственным другом и единственным, кто мне был нужен. Мы были двумя половинками единого целого.
Он говорит об этом просто, но за этой простотой кроется такая реальность, от которой в груди начинает ныть. Это тоска по брату, по тому, с кем можно расти, смеяться и разгребать дерьмо. Одиночество единственного ребенка никогда не било по мне так сильно, как после смерти родителей, когда некому было разделить груз забот. Всё свалилось на меня одну.
Я не справилась. Убегала от этого так яростно, что в итоге оказалась в аду.
— Когда всё изменилось? — мягко подталкиваю я его, стараясь не погружаться в собственную внутреннюю воронку.
В его темных глазах отражается раскаяние.
— Я не соврал насчет сделки с дьяволом. Я действительно ее заключил. Но не ради того, чтобы уйти в верхний мир. Я хотел защитить семью. Мне казалось, это лучший выход — единственный способ изменить нашу жизнь, но… мой брат пришел в ярость из-за того, что я сделал это за его спиной.
В памяти всплывают слова Татианны. У Люка всегда есть скрытый мотив.
— Тогда-то всё и началось. После этого стало только хуже.
— Похоже, ты просто пытался поступить правильно, — предполагаю я.
Он коротко фыркает, а поток машин наконец начинает двигаться чуть быстрее, позволяя нам продвинуться вперед.
— Я пытался выжить.
— Понимаю. — Я сглатываю, вспоминая собственные нетривиальные способы выживания.
— Да? — Теперь настала его очередь мягко подталкивать меня. — Дорога двусторонняя. Можешь раскрыть свои карты. Тот повторяющийся кошмар… ты говорила, что он из той ночи с автокатастрофой, верно?
Я киваю, сосредоточившись на собственных руках и кольце на пальце.
— В ту ночь в аварии я убила своих родителей.
Он хмурится.
— Сделай акцент на слове «авария».
— Наверное. Но я прокручивала это в голове миллион раз. Я выпила всего один бокал шампанского, но вдруг была пьяна и не осознавала этого? Отец хотел сам сесть за руль, но я уговорила его разрешить мне. Я знала, что нельзя вилять на дороге из-за животных, но внезапно появился олень, я запаниковала, крутанула руль — а там деревья… — Я осекаюсь, судорожно втягивая воздух. — Мы врезались деревом со стороны отца. Мама вылетела через лобовое стекло. Оба погибли на месте. И при этом у меня — лишь сотрясение и пара царапин. Разве это справедливо?
— Нет, — тихо отвечает он. — Справедливость вообще редко встречается. Но это не значит, что ты заслужила вечно ненавидеть себя за решение, принятое за доли секунды.
Я качаю головой, и мой грязный маленький секрет подступает к горлу обжигающей кислотой.
— Ты не понимаешь. Дело не только в этом. Конечно, та ночь стала началом. Но потом было всё остальное. После смерти родителей меня даже никто не обвинял. Друзья поддерживали, мы с женихом помирились, и он помог организовать похороны, а начальник разрешил взять столько отгулов, сколько нужно. Все были добры, милы и рядом. Но я ненавидела это. Я этого не заслуживала.
Слезы обжигают горло.
— Поэтому я сорвалась. Разорвала помолвку, потому что не могла вынести его разочарования во мне, когда я бросила учебу. Наговорила ему ужасных вещей, чтобы он просто оставил меня в покое, но он всё равно продолжал проверять, как я. Друзья пытались звонить, а я убедила себя, что они меня ненавидят. Мне достался дом родителей, но меня тошнило от одной мысли о том, чтобы спать там, зная, что они никогда не вернутся. И я просто… ушла.
Я смеюсь сквозь слезы, текущие по лицу.
— Я сбежала, ни с кем не попрощавшись, заблокировала всех, удалила соцсети и показала Южной Флориде огромный средний палец, когда помчалась на север. Я пыталась добраться до Нью-Йорка.
— Потому что этот город напоминает тебе маму, — вспоминает Люк.
И конечно же, он помнит.
— Да. И похоже, именно туда отправляются заблудшие души, — замолкаю я и невесело усмехаюсь. — И проклятые, судя по всему. Я думала, это меня исцелит. Но… я не смогла. Ты же видел прошлой ночью, что со мной творится за рулем, особенно в темноте. Я ничего не вижу, задыхаюсь, не могу перестать дрожать. Моя машина пострадала в Таррентауне, потому что я с испугу вывернула прямо на бордюр, и ремонт обошелся в копеечку. К тому моменту, как она была готова, у меня просто сдали нервы. Так что я никуда не уехала.
Сообразив, как уныло прозвучал этот сеанс психотерапии, я добавляю с напускной бодростью: — Плюс в том, что вся эта история с мертвыми родителями работает как фокус-покус — мне сделали скидку в автосервисе, выбили квартиру и устроили на работу.
Люк не разделяет моего юмора. Или, может, просто не знает, что такое «фокус-покус».
— Ты говорила, что вам пришлось помириться с женихом. — Из всего сказанного зацепиться он решил именно за это. — Что там произошло?
Я готовлюсь, прекрасно понимая, как неблагодарно это прозвучит. По словам моего бывшего, во всяком случае.
— Мы обручились прямо перед Рождеством. Кольцо было серебряным. Знаю, звучит безумно, но…
— Ты носишь только золото, — заканчивает за меня Люк.
Я уставлюсь на него.
— Что? — Он кивает на аметист, сверкающий у меня на пальце. — Кольцо, которое ты не снимаешь, — золотое. Я вижу тебя почти каждый день последний месяц. И ты ни разу не надевала серебро.
Кристал обожала подкалывать меня тем, что ловила его на взглядах в мою сторону. И да, временами я тоже ловила его взгляды, но была уверена, что ему просто что-то нужно по работе. Он почти всегда после этого выдавал какую-нибудь рутинную офисную просьбу или, совсем недавно, пытался выпытать у меня детали его внеурочных вылазок по изгнанию нечисти. Я и подумать не могла, что он действительно на меня смотрит.
— Да, — тихо говорю я. — Дело было в этом. Точнее, не только в нем, но это заставило меня осознать: если он не узнал меня за столько лет вместе, то уже не узнает никогда. Я всё равно сказала «да», но мое расстройство вылилось в грандиозный скандал. Я съехала обратно к родителям, и мы решили каждый по отдельности отметить Новый год. А потом случилась авария, и я стала видеть то, чего раньше не замечала.
Я мысленно возвращаюсь к месяцам после катастрофы: тягучее облако горя, боли в сердце и, как ни странно, прояснения в голове.
— Родителям было важно дождаться внуков, и этот груз лег на мои плечи, раз уж я была единственным ребенком. Они родили меня поздно, так что время поджимало. Но заводить романтические отношения для меня — та еще проблема, если только я по-настоящему не знаю человека, так что начинать всё сначала казалось пустой тратой времени. Потеря жених означала потерю идеального будущего, которое я выстроила в своей голове. Но потом я потеряла вообще всё, и жизнь показалась бессмысленной.
Сняв очки и положив их на колени, я вытираю глаза рукавом свитшота, пока горькая правда срывается с губ:
— Я плохой человек. Я сбежала из старой жизни, потому что оставаться было слишком больно, и с тех пор только и делаю, что бегу.
Шмыганье носом — единственный звук, нарушающий тишину в фургоне. Даже гудки снаружи стихли. Но когда теплая рука ложится мне на бедро, а большой палец ласково поглаживает тонкую ткань леггинсов, я вовсе не удивляюсь. Только чувствую облегчение.
— Не думаю, что ты плохой человек из-за того, что поставила выживание на первое место, — говорит Люк. После небольшой паузы он добавляет: — Если честно, думаю, завеса истончилась из-за меня.
Я моргаю, глядя на него.
— Завеса между верхним миром и адом? Та самая, которую Белиар, судя по всему, хочет сорвать с помощью жертвоприношения Кристал, чтобы устроить буквальный ад на земле? Эта завеса?