Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 40

— Скажи мне, что она тебя не кусала. Скажи, что ее зубы даже не коснулись тебя. Скажи…

— Не кусала! Я в порядке, — успокаиваю я его. Его руки замирают там, где челюсть переходит в горло, пальцы широко растопыриваются, а большие пальцы вдавливаются в мои щеки. В его глазах дикость. Он напуган.

Мои собственные руки взлетают вверх, повторяя его жест на его лице, чтобы у него не было выбора — он должен увидеть правду в моих глазах.

— Я в порядке. Она меня не кусала. Я сказала это просто чтобы… Получить от тебя хоть какую-то реакцию. Но зачем мне вообще добиваться ее? — Я не знаю. Сама не знаю, зачем я это ляпнула.

Мы замираем. Его взгляд впивается в меня так, что у меня начинают дрожать коленки. Я знаю: он чувствует пульсацию моей крови под своими пальцами, потому что я чувствую его пульс. Его глаза отрываются от моих и начинают метаться по моему лицу, сканируя каждый сантиметр, словно он хочет убедиться, что мои слова правдивы. Они останавливаются на моих губах, и до меня доходит, как близко мы стоим. Всё, что нужно сделать кому-то из нас — податься чуть-чуть вперед, и наши губы соприкоснутся.

Поцелуй меня. Эти два слова скандируют в моей голове, будто стоит мне подумать о них достаточно сильно, и он это сделает.

Но тут я вспоминаю слова Татианны о том, что у Люка всегда есть скрытый мотив, и отшагиваю назад, вырываясь из его объятий.

Он моргает, глубоко вдыхая, и опускает руки. Я борюсь с каждым импульсом вернуть его обратно. Мне нравилось, когда он прикасался ко мне. Держал меня. Как же жаль, что я вообще встала с постели час назад.

Беря мои руки в свои, он переворачивает их ладонями вверх. Он поднимает мои запястья к тусклому свету под потолком, проводя большим пальцем по совершенно чистой коже. Я заставляю себя не вздрогнуть от этого мимолетного прикосновения.

— Это Расплата, — бормочет он, отпуская мои руки и проводя ладонью по лицу. — Она обостряет худшие эмоции в моменте — страх, гнев, тревогу. Прости. Я не хотел быть таким требовательным. Я запаниковал, когда буря меня разбудила, а тебя не оказалось рядом. Просто… Черт. Я бы никогда себе не простил, если бы она причинила тебе вред только чтобы насолить мне.

— Похоже, всё уже закончилось, — замечаю я, прислушиваясь к наступившей тишине снаружи.

Люк кивает.

— Нам нужно убираться отсюда.

— Ты спал едва ли два часа. Тебе нужно отдохнуть, — возражаю я, пока он носится по комнате, словно личный мини-торнадо — прямое отражение той бури, что только что бушевала на улице.

— Это не обсуждается.

Люк сует мне в руки мой дорожный баул и тут же перекидывает через плечо собственный рюкзак. Он выталкивает меня за дверь и оборачивается, чтобы окинуть номер последним взглядом. Тяжело вздохнув, он возвращается внутрь и выходит наружу уже с моим телефоном и зарядкой в руках, запихивая их в карман кожаной куртки.

Мы доходим до середины парковки, когда голос Татианны прорезает ночную тишину.

— Серьезно, собираешься уйти даже не попрощавшись?

Ее слова звучат игриво, но в выражении лица нет ничего дружелюбного. По обе стороны от нее стоят бармен и официантка. Их губы приоткрываются, обнажая блеск клыков.

— Мы злоупотребили гостеприимством. — Люк бросает взгляд то на нас с фургоном, то снова на Татианну и ее клан, словно мысленно прикидывает, успеем ли мы выехать со стоянки до того, как они нас догонят.

— Заглядывайте в любое время. Мне нравится смотреть, как ты извиваешься. — Татианна ухмыляется, сверкая зубами. — И приводи свою новую игрушку. Мне весьма понравилась наша беседа.

С нарастающим ужасом я соображаю, что она говорит обо мне.

Люк делает шаг ей навстречу, сжав рукоять кинжала так же крепко, как и челюсти. Глаза Татианны вспыхивают во тьме алым. Они стоят всего в нескольких футах друг от друга, их взгляды скрещиваются, словно клинки.

Тянется долгая секунда. Люк не опускает оружие, но и не бросается на нее.

Наконец ее поза смягчается. Она сплевывает ему под ноги.

— Ты не стоил моего времени тогда, когда мы были любовниками, и не стоишь сейчас. Позволю Белиару разобраться с вами.

Двадцать

Тишина в фургоне стоит оглушающая. Ну, или по крайней мере стояла бы, если бы ее не прерывали гудки и ругань Люка в адрес окружающего нас моря машин.

— В следующий раз трудно, блин, поворотник включить? — рявкает Люк на подрезавший нас седан.

Из открытого окна нарушителя высовывается мохнатая лапа, демонстрируя средний палец.

После побега из мотеля и от Татианны Люк погнал машину по открытой дороге, и с каждой милей напряжение между нами лишь возрастало. Я принципиально отказывалась первой нарушать зияющую между нами тишину, пока в голове крутились «советы» Татианны. А застрять в особом круге ада под названием «пробка в час пик» стало вишенкой на торте нашего дерьмового торнадо.

— Это просто смешно, — дуется Люк. — Ненавижу департаменты Среднего Запада за то, что у них всё так разбросано. В крупных филиалах сотрудники либо живут в тех же зданиях, где работают, либо в жилом комплексе в шаговой доступности. А не вот этот хаос.

Я демонстративно пялюсь в лобовое стекло на бесконечную вереницу машин.

Большой палец Люка выстукивает ритм по рулю.

— Ты молчишь. Никаких комментариев по поводу моего дорожного бешенства?

Стоило огромных усилий прикусить язык, но мне это удалось.

Он вздыхает.

— Прости, что Татианна назвала тебя игрушкой. Это было неуместно.

— Твоей новой игрушкой. — Я не могу удержаться от поправки.

Он сглатывает, бросая на меня быстрый взгляд.

— О чем выговорили с ней в таверне?

Вот оно. То, чего я ждала.

Но я хочу, чтобы он понервничал. Чтобы сломался. Мне надоели секреты.

— О всяких веселых вещах.

— Например?

Я разглядываю свои ногти, изображая полнейшую небрежность.

— Например, о том, что у тебя комплекс спасателя. Что, в общем-то, логично, иначе с чего бы кому-то добровольно тащиться в ад.

Он судорожно и тяжело выдыхает.

— У меня нет никакого комплекса спасателя. Я просто защищаю тех, кто мне дорог, и не могу сидеть сложа руки, если в моих силах хоть что-то сделать.

— Мы еще поговорили о твоем брате.

Его рот захлопывается так быстро, что я слышу, как щелкают зубы.

— Мой брат, — повторяет он эхом. Будь руль чьей-то шеей, он бы уже сломал ее в побелевшей от напряжения хватке. — А что насчет моего брата?

— Что он тебя предал. И что мой кинжал — его.

Что-то во мне надламывается, события прошлой ночи — и всей последней недели — выплескиваются наружу, когда я сбрасываю маску безразличия и поворачиваюсь к нему.

— Я устала быть в неведении и ходить вокруг да около того, о чем мы умалчиваем. Мне тошно от того, что я не знаю, кому и чему верить в твоем исполнении. Нам нужно доверять друг другу, если мы собираемся спасти Кристал и остальных. Если Белир хотя бы наполовину так же умен, как был у меня в квартире, нам придется быть вдвойне хитрее. Мы не справимся, если оба будем прятать карты в рукаве. Покажи мне свои, и я покажу свои.

Признаюсь, концовочка вышла не самой зрелой. Он смотрит вперед. Секунды тянутся, тишина натягивается туго, как резина на грани разрыва.

— Мой брат. — Голос Люка звучит хрипло, словно он выскребает каждое слово со дна могилы. В нем слышится боль, погребенная под слоем презрения. И я ненавижу то, что причиняю ему боль. Ненавижу то, что мне не плевать.

Я смягчаю тон.

— Я знаю, мы говорили, что нам необязательно узнавать друг друга ближе дежурных любезностей, но…

— Я хочу узнать тебя, — перебивает Люк, на долю секунды встречаясь со мной искренним взглядом. — О серьезных вещах — например, кем ты хотела стать, бросив медицинский, но и о мелочах тоже. Твоя любимая еда и цветок. Любишь ли ты дождь или терпеть его не можешь. Я хочу, чтобы ты узнала и меня. Просто… всё это разом.