Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 35
— А чего ты ожидал?
— Гораздо больше дрожи. Может быть, немного рвоты. И целое море слез. — Он бросает на меня теплый взгляд. — По крайней мере, нескольких моментов, когда ты будешь умолять меня вернуть тебя в верхний мир.
— Готов поспорить, ты с нетерпением этого ждал. Как я валяюсь в ногах и молю о пощаде.
Слова зависают в воздухе. Я совсем не собиралась придавать им такой двусмысленный оттенок, но атмосфера между нами меняется мгновенно. Он судорожно втягивает воздух, сильнее сжимая руль. Его глаза встречаются с моими и задерживаются так долго, что я даже рада, будто мы одни на дороге. Интересно, всплывает ли в его памяти та же дикая картинка, что и у меня — я в том самом положении после побега из Ночного рынка, на коленях, но вглядывающаяся в него совсем иначе?
Отчаянно пытаясь разрядить обстановку, я хватаюсь за ближайшую правду.
— Если ты удивлен, что я не так шокирована, как ты ожидал, то, наверное, всё потому, что самое худшее, что могло со мной случиться, уже произошло. После той автокатастрофы, в которой погибли мои родители, любые объективно ужасные вещи просто меркнут на этом фоне.
Что ж, отличный способ убить романтический настрой. Но на случай, если этого недостаточно, я добавляю:
— К тому же я сижу на мощных антидепрессантах.
Не то чтобы я исправно их принимала, но ему необязательно об этом знать.
Меня разбирает зевка, и Люк тут же цепляется за смену темы.
— Тебе нужно отдохнуть. Можешь лечь сзади, там поудобнее.
— Значит, теперь ты заботишься о моем комфорте? — поддразниваю я, пытаясь сделать вид, что только что промелькнувшая между нами искра не оставила меня без дыхания. — Где была эта забота, когда я просила новое кресло с поддержкой поясницы?
— Бюджетные сокращения никого не щадят.
— А как насчет тебя? Ты же не спал в поезде, верно? Ты на ногах уже несколько дней.
— Я в порядке. — Но мне не кажется? Или в его голосе и правда слышится легкая одышка? — Я предпочитаю довезти нас до Чикаго.
Я перебираюсь назад и устраиваю подушку из своего баула. От одного только движения в горизонтальном положении сознание начинает затуманиваться. Прежде чем сон успевает сморить меня, с моих губ срывается вопрос.
— Твой близнец — однояйцевый?
— Разнояйцевый. — Люк бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида. — И прежде чем ты спросишь: да, я красивее.
• • •
Люк будит меня посреди кошмара, его выражение лица нечитаемо.
— Прости, — извиняюсь я. Сообразив, что мои стоны и бормотание могли принять за какой-нибудь эротический сон, я добавляю: — Мне часто снится кошмар о той ночи, когда произошла автокатастрофа. Только и всего.
Он хмурится. — Мы в Чикаго. Я сомневался, стоит ли тебе давать выспаться, но, пожалуй, рад, что разбудил.
— Я тоже. Ненавижу его, но отделаться не могу.
Кивнув в знак понимания, он говорит:
— Раньше мне часто снились кошмары. Теперь мне вообще ничего не снится.
— Завидую.
Мы останавливаемся у заправки и минимаркета, чтобы запастись едой и водой. Я отпрашиваюсь в туалет, чтобы привести себя в порядок и сменить порванные джинсы на мягкие леггинсы. Мои волосы — сплошное недоразумение, а поскольку они кудрявые, расчесать их невозможно без воды и порции бальзама. Я кое-как прочесываю пальцами самые страшные колтуны и собираю волосы в хвост. То ли короткий сон, то ли долгожданная пауза на туалет, то ли смена одежды — но выхожу я оттуда с ощущением себя совершенно новой женщиной.
— Прямо как в Seven-Eleven, — говорю я Люку, встречая его у входа в магазин.
— Где твой кинжал? — спрашивает Люк. Я поворачиваюсь, показывая, как он пристегнут к бедру и почти не выделяется на фоне леггинсов. — Я хочу максимально отдалить нас от Ночного рынка, чтобы у гончих не было шансов догнать нас, когда он снова материализуется и выпустит их на свободу.
— Справедливо. Мы возвращаемся к машине с сумками, набитыми всякими случайными снеками. Люк выбирал их сам, потому что я чуть не схватила упаковку сушеных глаз, приняв их за конфеты. Он расплатился горстью банок с душами. Сидевший за кассой сотрудник выглядел таким же уставшим и изнуренным, как любой работник круглосуточного магазина в моем мире, если не считать его цвета кожи — синюшного.
— Странно, — замечаю я по дороге. — В аду есть круглосуточные магазины и закусочные, но я до сих пор не видела ни одного парка. Чипсы и крендельки на месте. Машины есть, но выглядят древними. Почему так?
— Исчадия ада ненавидят в этом признаваться, но подземный мир во многом списан с верхнего. До недавнего времени возможности попасть туда почти не было, пока с завесой не началась вся эта хрень, так что всё здешнее копирование строится на догадках и воспоминаниях. Большинство похожих вещей здесь появились благодаря людям, которые обосновались в аду после заключения неудачных сделок с демонами, заперших их здесь.
— И «Боба» тут нет, — говорю я, проходя мимо того места, где по идее должен был быть парк Миллениум, но возвышается лишь очередной небоскреб.
— Художественных излишеств тут не сыщешь, — бросает Люк, подходя к минивэну. — Особенно учитывая, что Иллинойс — родина Департамента инженерных наук.
— Естественно, — бормочу я, залезая на пассажирское сиденье и закидывая дорожный баул назад.
— С чего начнем?
Он распахивает один из пакетов, демонстрируя ассортимент закусок. Меня вдруг осеняет: я не хочу ничего из этого. Более того, мне вообще не хочется есть.
— В чем дело? — спрашивает он, замечая, как я хмурюсь.
— Я не голодна. Хотя… Мы не ели уже больше суток. По идее, я должна умирать от голода. Я вечно голодная. — Нервный смешок срывается с губ, когда я встречаюсь взглядом с Люком, сглатывая подступающую панику. — Почему мне не хочется есть?
В его глазах проскальзывает тень беспокойства.
— Физический голод — это сугубо земное чувство. Голод здесь устроен иначе. Исчадия ада могут неделями обходиться без еды — по крайней мере, без той, что едят они.
— Это что, со мной происходит? — я судорожно втягиваем воздух. — Мы здесь всего два дня. неужели я уже превращаюсь в исчадие ада?
— Нет. — Слово звучит категорично и убедительно. — Это твой организм пытается адаптироваться. Тебе нужно поесть. Заставь себя. Это еще одно условие для поддержания человечности. Нужно делать всё ровно так же, как ты делала бы это в верхнем мире.
Он заводит мотор, а я начинаю есть. Я запихиваю в рот чипсы и крекеры, вливаю в себя целую бутылку воды, а напоследок полирую всё это пачкой раздавленного печенья «Орео», найденной в кармане баула. К тому моменту, когда мы выезжаем на Шоссе 66, пол под моими ногами усыпан пустыми пачками и салфетками. Кажется, я наелась. Ну, по крайней мере, должна была бы.
Но каждый следующий кусочек казался менее аппетитным, чем предыдущий.
Восемнадцать
— Почему мы останавливаемся? — спрашиваю я часы спустя, выныривая из очередного забытья. Вывеска у дороги гласит: «Добро пожаловать в отдел обслуживания клиентов». Вдали силуэты зданий светятся так, будто это обычные офисники. Я бросаю взгляд на карту, быстро прикидывая в уме: судя по всему, мы где-то возле Талсы, штат Оклахома. Еще и половины пути до Долины Смерти не проехали.
Люк устало рычит.
— Потому что я засыпаю за рулем.
Еще бы.
— Ты уже на ногах… сколько? Часов шестьдесят? Как минимум? Ты сам говорил: чтобы оставаться человеком, нужно делать человеческие дела.
Его рот искривляется в раздражении от того, что я швыряю его же собственные слова ему в лицо, но крайняя усталость написана прямо на его лице. Белки глаз налились кровью, а под ними залегли такие мешки, которые легко могут посоперничать с моими собственными. Даже осанка стала сутулой.
— Я ненадолго, — обещает он. — Мы можем снять здесь комнату, поужинать и отдохнуть пару часов. Я наверстаю упущенное на дороге, и мы доберем до Белиара к закату завтрашнего дня.