Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 34

— Например, сейчас? — На его лице читается вызов, словно он только и ждет, чтобы я продолжила.

— Смотря как посмотреть. — Я пожимаю плечами. Теперь моя очередь уходить от ответа. — Ты снова начнешь огрызаться?

— Зависит от того, что ты хочешь узнать.

Я прикидываю, что именно стоит расспросить.

— Хазаар говорил, что знает тебя. Адские гончие, похоже, тоже. Как так? Не могу представить, чтобы даже в свои лучшие годы охотника на монстров ты разгуливал по аду, разбираясь, кто друг, а кто враг.

— Ты права. Я ориентируюсь здесь вовсе не благодаря карьере охотника на монстров, — просто отвечает Люк. — Я знаю это место потому, что здесь вырос.

Семнадцать

— Как? — с ужасом спрашиваю я.

Здесь и во взрослом возрасте находиться паршиво. Даже представить страшно, каково тут ребенку.

— Не выгляди так потрясенно. Для меня это было привычным делом почти всю жизнь, — говорит Люк. — И то, как я здесь рос — не главный вопрос. Тебе следовало бы спросить почему.

— Ладно, тогда почему?

Он бросает на меня быстрый взгляд.

— Тебе лучше пристегнуться. Буквально.

Я только сейчас соображаю, что не пристегнута. Я щелкаю застежкой ремня безопасности, но это простое действие тут же возвращает мои мысли в ту ночь. У меня вертелось на языке призыв пристегнуться к маме, но мы уже почти подъезжали к дому. Это казалось такой глупостью.

— Я никогда не видел своего отца, — начинает Люк, уводя меня от края пропасти знакомого воспоминания. — Сразу скажу: я никогда этого и не хотел. Он переспал с моей мамой, а затем бросил ее на произвол судьбы, оставив ее с двойней. На втором триместре она тяжело заболела. Врачи сказали, что выбор стоит жесткий: либо она, либо дети. Рыдая на скамейке возле больницы, она заметила подошедшего мужчину. Она понятия не имела, что сидит на перекрестке. Не знала, что он демон.

— Не знала, что ты из двойняшек, — замечаю я.

— Я и не говорил, что был одним из малышей.

— О, так ты не…

— Нет, я как раз один из них. Тебе просто не стоит делать поспешные выводы. — Уголок его губ дергается в ухмылке. Я шлепаю его по плечу, и он продолжает, не сводя глаз с бесконечной дороги и сиреневого неба. — Мужчина предложил моей матери сделку. Ей хотелось здоровых детей, чтобы не умирать без них, а им — остаться с ней. Он пообещал исполнить это. За определенную цену.

— С чего бы ей соглашаться?

— Ты когда-нибудь заказывала что-то в интернете, а когда посылка приходила, она оказывалась совсем не такой, как на картинке? Вот и с демоническими сделками так же. Тебе кажется, что это ты всех обдурила. Что идиоты тут они. Но это так не работает. Он пообещал ей шанс вырастить здоровых детей, чтобы они могли быть вместе. Отчаявшаяся и одинокая, она приняла сделку. Но когда ночью она уснула, он пришел за ней. Она очнулась уже в поезде, идущем в ад.

— А дети?

— Родились в аду. Выросли в аду. Были уверены, что и умрут здесь, пока… ладно, планы изменились. Конец.

Я во все глаза смотрю на него.

— Нельзя так просто закончить. В смысле — пока что? Как вы попали в Таррентаун? И неужели всё, что ты наговорил мне в поезде — ложь? Ты что, не из рода потомственных охотников на монстров?

— Не совсем ложь, — отзывается Люк, хотя в его голосе слышится нотка извинения. — Ты сама сделала такой вывод. Так было проще, чем говорить правду — что это монстры охотились на нас. Всё мое детство прошло в бегах. Книжки, что ты видела у меня дома, я насобирал уже в верхнем мире, но были и другие, доставшиеся от мамы. Как только до нее дошло, что мы здесь застряли надолго, она пустила в ход все средства, чтобы нас защитить. Изучала каждый трактат, заучивала с нами всех демонов и чудищ, без конца перевозила с места на место, чтобы мы нигде не засиживались, и учила нас драться. Ты же видела, каково на поезде. Людям здесь не выжить. Шансы изначально были не на нашей стороне.

Мне положена медаль за то, что я прикусила язык и не выдала шутку про «Голодные игры».

— Ты говорил, что чем дольше мы здесь находимся, тем сильнее теряем человечность. Но если ты прожил здесь годами, как умудрился остаться…

Я осекаюсь. Наверное, бестактно спрашивать в лоб, человек ли он вообще.

Он улавливает ход моих мыслей.

— К детям эти правила не применяются. У них есть врожденная невинность, которая защищает их души, пока они не подрастут и не потеряют ее. Для остальных это скользкая дорожка. Кто-то утрачивает человечность полностью, но многие цепляются за любые крохи, даже превращаясь снаружи в чудовищ. Мама всегда твердила, что ее любовь к нам сохранила в ней человека. Наверное, то же самое можно сказать и про меня. У большинства здешних обитателей нечего терять, но я жил в страхе, что ее и моего брата убьют. Страх помогает оставаться человеком.

— Должно быть, у тебя было жуткое детство. Мне жаль.

Он пожимает плечами.

— Другой жизни я не знал. И здесь далеко не все ужасные. Некоторые, вроде Хазаара, временами помогали нам. Другие — нет.

Мой взгляд цепляется за бледный шрам, пересекающий его горло, и я гадаю, откуда он и есть ли у него другие — там, где одежда скрывает тело.

Прежде чем я успеваю слишком глубоко задуматься о том, что скрывается под его одеждой, я спрашиваю:

— Когда ты перешел от роли дичи к роли охотника?

Он молчит долгие несколько секунд, словно пытаясь вычленить тот самый момент.

— У большинства демонических сделок есть какая-нибудь лазейка, если сумеешь ее отыскать. Сделка была заключена с мамой, а это значит, что хотя она осталась заперта в аду на вечные времена, со мной такого не предполагалось. Меня предали, и я отчаянно хотел выбраться, поэтому отправился к тому единственному, кто может даровать помилование по ту сторону завесы. К дьяволу. Я побился об заклад: если он отпустит меня в верхний мир, я буду колесить по земному шару и выслеживать любых монстров, сеющих там хаос. Он согласился на мои условия и выпустил меня.

Я пытаюсь представить, как Люк противостоит дьяволу — какому-нибудь щеголеватому типу в возрасте, взирающему на него с трона из костей, серы или человеческих зубов. Может, из всего вместе взятого.

— Разве дьяволу не хотелось бы закрепиться в верхнем мире? Ну, чтобы попытаться… — я неопределенно машу рукой, подбирая слова. — Захватить власть?

— Это принесло бы больше хлопот, чем пользы, — отвечает Люк. — К тому же дьявол отвечает за то, чтобы держать исчадий ада в узде, а делать это можно только на их поле. Всем выгоднее оставаться в своих собственных мирах.

— То есть ты сбежал из ада только для того, чтобы в итоге снова в него вернуться. Отстой. — Да уж, полнейший.

Люк со вздохом выпускает воздух.

— Держу пари, верхний мир стал для тебя культурным шоком, — подмечаю я.

— Привыкать пришлось долго. Я сильно романтизировал его, так что столкнуться с суровой реальностью оказалось тяжело.

— Например, с тем, что картошка фри в Макдоналдсе на самом деле не такая уж вкусная?

Его смешок застает нас обоих врасплох.

— Просто кошмарная, — соглашается он. — Раскисшая, пересоленная и при этом пресная.

— В Бургер Кинге лучше.

— Намного.

Я обдумываю всё, что он сказал, не в силах выкинуть из головы образ двух мальчишек, играющих в прятки посреди хаоса Ночного рынка. Или его маму — и то, как она выглядела. Или того, кто его предал — эта боль была настолько глубокой, что заставила его сдвинуть с места миры.

Я уже собираюсь задать вопрос, как его голос прерывает тишину.

— Ты отлично справляешься, Бри, — тихо произносит Люк. Всего три слова и мое имя, но от них глаза внезапно, по-идиотски защипало от подступивших слез. Прошло уже много месяцев с тех пор, как кто-то говорил мне это искренне. — Ты справляешься. И я говорю не только о сделке с Хазааром. Я прекрасно понимаю, насколько ужасен ад для тех, кто никогда здесь не бывал. Ты храбрая, и я бы ни за что не упрекнул тебя, если бы это было не так, но ты переносишь всё это гораздо лучше, чем я ожидал.