Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 33

— Спасибо, — говорю я, хотя голос звучит пусто, пока я смотрю на него снизу вверх, а он смотрит на меня сверху вниз. Его взгляд горит с такой интенсивностью, что я прокашливаюсь и отвожу глаза в сторону земли. Что-то блестит прямо у ног. — О, эй. Твой кинжал.

Подняв его, я встаю и протягиваю ему.

— Меняемся?

Он вытаскивает мой из-за пояса, возвращает мне и забирает свой. Они абсолютно одинаковые, так что это глупый обмен, но почему-то он кажется необходимым.

— Кажется, ты сломала Бадульфу нос, — с гордой ухмылкой хвалит меня Люк. Дышать внезапно становится труднее, чем минуту назад. Он подхватывает рюкзак и мой баул. Я даже не пытаюсь спорить насчет ноши, потому что сейчас я слишком до чертиков устала, чтобы изображать из себя феминистку.

— Может, это придаст ему привлекательности. — Я подстраиваюсь под его шаг. — Ну знаешь, создаст образ этакого «плохого парня со шрамом».

Люк смеется, и этот звук звучит чисто, как утреннее небо.

— Будто в нем мало злодейства.

Мой тихий смешок сливается с его, но тут же обрывается, когда до меня догоняет осознание того торнадо, через которое мы только что прорвались.

— А что это было за безумие с ветром? — спрашиваю я его.

— Это называется Расплата: все уничтоженные монстры и демоны, отправленные в бездну обсидианом и изгнаниями, возвращаются. Обычно с огромной тягой к мести.

— Эту часть я уяснила, — парирую я. Меня осеняет мрачная догадка. — Значит ли это, что Белиар вернулся? Раз ты пырнул его кинжалом, он должен был оказаться в…

— Бездне.

— Точно. Которая, судя по всему, представляет собой просто облака. Но теперь его там нет?

Губы Люка сжимаются в тонкую линию.

— К сожалению. Будем надеяться, что он вернулся лишь в подземный мир, а не в верхний.

«Будем надеяться» звучит не слишком утешительно.

— Один из торговцев на рынке говорил, что Расплаты стали происходить чаще. Плохи дела, я полагаю?

— Очень. Раньше они случались только во время лунных затмений примерно раз в десять лет. Последнее лунное затмение было почти год с небольшим назад, и судя по всему, с тех пор произошло уже несколько Расплат.

— Еще одно лунное затмение будет в воскресенье, — сообщаю я, вспоминая слова торговца маринованными копытцами. — Говорят, какое-то грандиозное, в результате которого появится суперлуна цвета крови.

Люк бросает на меня забавный взгляд.

— Суперлуна цвета крови?

К щекам приливает жар.

— Я вообще-то в медицинском училась, а не на астрофизика.

— Белиар собирается принести свои жертвы тогда, чтобы…

— Ослабить и без того шатающуюся завесу? — заканчиваю я за Люка. — Маринованные Копытца тоже так считает.

Люк в недоумении морщит нос. Точно так же, как в закусочной — это выглядит чертовски мило, и от этой мысли меня аж воротит. В нем не должно быть ничего милого.

— Я вообще хочу знать, кто такие Маринованные Копытца и откуда ты с ним знакома?

Я отмахиваюсь.

— У тебя были свои завороты на Ночном рынке, а у меня — свои. Важен только график. Мы сможем доехать на мотоцикле до Долины Смерти к субботе?

— Не придется. — Люк достает из кармана связку ключей и нажимает кнопку разблокировки. Он разворачивает меня лицом к полю справа от нас. В высокой траве стоит одинокий ржавый минивэн. Невозможно даже определить, какого цвета он был изначально и какой это вообще бренд. Лобовое стекло треснуто, и моргает лишь одна фара.

Словно предвидя мое недовольство, Люк с готовностью подсказывает:

— Ты же сама говорила, что тебе не нравится мотоцикл.

— Ты что, не мог найти ничего лучше этого куска дерьма?

— Это кусок дерьма, который заводится, в нем есть сиденья, и, может быть, даже работает прерывистый кондиционер, если ласково с ним поговорить, а не оскорблять. — Люк распахивает заднюю дверь, которая противно скрипит при этом движении. Он забрасывает мою сумку внутрь, а свою укладывает аккуратнее, поскольку она набита банками с душами. Мы ближе всего к моей двери, и он открывает ее для меня, приподняв бровь. — А теперь скажи «спасибо» и садись.

— Спасибо, — произношу я, утрированно выделяя каждое слово. Это всяко лучше мотоцикла и, скорее всего, безопаснее, хотя и ненамного. Пожалуй, я бы предпочла умереть, будучи раздавленной в этой смертельной ловушке для мамашек-футбольных фанаток, чем лететь юлой по шоссе.

Люк усаживается за руль, регулируя сиденье и единственное боковое зеркало, так как правое на моей стороне отсутствует напрочь. Вставив ключ в замок зажигания, фургон с кряхтением оживает, переходя на глухое рокотание, от которого у меня возникает твердая уверенность, что в нем отсутствует катализатор. Полагаю, в аду не слишком заботятся об экологии и озоновом слое.

— Держи. — Люк вытаскивает из заднего кармана карту и протягивает ее мне, выруливая с поля. — Вряд ли нам понадобятся указания, но следи за ней на всякий случай.

— Мы едем прямиком в Долину Смерти?

Люк кивает.

— Не больше суток займет дорога, как только мы выедем на Шоссе 666 в том месте, что мы знаем как Чикаго.

— Скажи, что ты шутишь.

Он бросает на меня косой взгляд.

— С чего бы мне шутить?

— Шоссе 666? Серьезно? Вообще-то оно называется Шоссе 66, и ты прекрасно это знаешь.

Его губы трогает легкая ухмылка.

— Надо же держать тебя в тонусе.

Я закатываю глаза, но не могу сдержать улыбку.

— Сколько нам ехать до Чикаго?

— Пару часов. Остановимся на обед, закупим еды, воды и топлива — и поедем дальше.

Я киваю, вполне довольная таким планом действий. Откинувшись на спинку удивительно мягкого сиденья, я тут же ощущаю всю накопившуюся боль. Помимо пульсирующего колена, внутренние стороны бедер горят огнем — свободные джинсы спасают от сильного раздражения, но не до конца. Мелкие порезы, происхождение которых я даже не помню, покрывают открытые участки кожи. Я откидываю козырек с зеркалом и ахаю, взглянув на свое отражение.

Словно глубоких, как каньоны, синяков под глазами было мало, мои щеки украшают красные пятна в тех местах, где брызнула кровь Бадульфа. Хотя вода помогла, кожа всё еще саднит, стоит мне надавить на нее подушечкой указательного пальца. Расположение пятен таково, что кажется, будто мои слезы оставили шрамы.

— Это пройдет, — успокаивает Люк. — Если все еще болит, в переднем кармане моего рюкзака лежит аптечка, там есть мазь — она должна помочь.

— Всё в порядке. — Я закрываю зеркало, прежде чем успеваю разглядеть настоящее воронье гнездо на своей голове.

— Как прошло с Хазааром? Удалось уговорить его на двести банок?

— Вообще-то, я выбила четыреста.

Его брови взлетают вверх.

— Серьезно? Как тебе это удалось?

Опять этот голос. Этот его восхищенный тон, от которого мне положено фыркать, но вместо этого по телу разливается тепло.

— Я умею жестко торговаться.

— Еще как умеешь, — тихо произносит он, словно сам себе.

Нас окутывает тишина, и усталость наваливается тяжелым ударом. Я пускаю в ход все мыслимые трюки, чтобы не уснуть: грызу грязные ногти и отпиваю воду из бутылки Люка, раз уж моя опустела. Несмотря на это, веки слипаются. Стоит мне провалиться в сон, кошмары наверняка настигнут меня на перекрестке сновидений, но у меня больше не осталось сил бороться.

— Я должен перед тобой извиниться.

Голос Люка нарушает тишину. Я моргаю, чувствуя, как линзы сместились от клонящегося ко сну взгляда.

— За что?

— За то, что я сказал на свалке. — Люк бросает на меня взгляд, и сон как рукой снимает. — Я был зол, что мы не можем найти нормальную машину, но ты этого не заслужила.

Я не привыкла к тому, чтобы мужчины передо мной извинялись — мой бывший никогда не делал этого искренне. Я прикусываю язык, сдерживая первый порыв выдать обычную чушь вроде: «Да ладно, всё в порядке!», хотя на самом деле меня это задело. Вместо этого я позволяю его словам повиснуть между нами, словно тянущаяся карамель.

— Я ценю это, — говорю я. — Хотя могла бы выбрать и более подходящий момент для допроса.