Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 23

Он смотрит на меня с непроницаемым выражением.

— Следующий поезд будет не раньше чем через сутки. Мы не можем столько ждать. Нам придется идти пешком и искать машину. Но до ближайшего поселения много миль. Сначала нужно обработать твое колено. Инфекция только задержит нас еще сильнее. Так что снимай штаны, я тебя перевяжу, и мы перестанем терять время.

Он подбирает с земли свой рюкзак и начинает рыться в вещах. Раньше мне казалось унизительным даже отправлять ему фото моего ящика с бельем. Но это какой-то совершенно новый уровень.

И всё же я знаю, что он прав. Если оставить колено без обработки, проблем не оберешься.

Я скидываю ботинки и, морщась от каждого движения, стягиваю джинсы. Никогда еще я не чувствовала себя столь нелепо, стоя перед кем-то в одном белье — самых обычных черных трусиках-хистерах, хотя на них хотя бы есть кайма.

— Садись, — командует Люк, хотя голос его звучит напряженно. Он кивает на приподнятые деревянные шпалы. Я аккуратно опускаюсь на них, и он присаживается на корточки передо мной. Несмотря на раздраженный вид, его руки действуют бережно, когда он выпрямляет мою правую ногу, чтобы осмотреть рану. Я шиплю от боли, когда ободренная кожа натягивается.

Он не извиняется за это, как не извиняется и за вскрик, срывающийся с моих губ, когда его пальцы выковыривают застрявшие камешки. Это внезапно пробуждает воспоминание о том, как отец делал нечто похожее, когда я в детстве разбила колени, гоняя по улице на массивных роликах Barbie. Тогда он отчитал меня за то, что я забыла надеть защитные наколенники, но в его голосе звучало то же самое стоическое терпение, что и сейчас.

— У тебя есть дезинфицирующее средство? — спрашиваю я, силой прогоняя это воспоминание.

Люк кивает, доставая его из аптечки, которую он взял с собой. Он берет мою ногу в ладонь, протирая ссадину влажным ватным диском. Я судорожно втягиваю воздух, пытаясь сосредоточиться на чем угодно другом. Например, на том, когда я в последний раз брила ноги. Во мне нет ни единой частички души, которой было бы не все равно, что он обо мне думает, и тем не менее, это единственная мысль в моей голове. Прошло по меньшей мере несколько дней.

— Этого должно быть достаточно, — говорю я, когда большую часть грязи и крови удается стереть. — Теперь можешь наносить антибактериальную мазь.

Его глаза мгновенно поднимаются на мои. В них мелькает что-то похожее. Веселье.

— Что? — раздраженно спрашиваю я.

— Ты тут пытаешься руководить процессом, пока я о тебе забочусь. Я умею обрабатывать раны.

— Ой, — произношу я, даже не осознавая, что именно я делала. — Прости. Привычка.

— Еще бы, со времен учебы в медицинском? — Он вытаскивает из рюкзака небольшую жестяную баночку. — Я воспользуюсь этим бальзамом, он должен ускорить заживление.

— Откуда ты знаешь, что я училась в медицинском?

— Ты обмолвилась об этом после того, как я изгнал демона из Дебры. Вся та сцена после полудня слилась для меня в сплошной туман. — До каких пор ты доучилась?

Я закрываю глаза, задирая подбородок к небу, пока он аккуратно мажет ногу бальзамом.

— Третий год. Начала практику, побывала на дежурствах в педиатрии и приемном покое.

— И бросила, — констатирует он очевидное.

— Всего за год до получения диплома.

— Почему? — Его любопытство звучит на удивление искренне и лишено какого-либо осуждения.

Я сглатываю, радуясь, что он слишком занят поисками бинта и медицинского пластыря в аптечке. Найдя их, он принимается забинтовывать ногу.

— Не знаю, — вру я, прикусывая губу, когда он чуть туже затягивает повязку. — Ой.

— Прости, — отзывается он. Это тоже звучит неожиданно искренне. В этом извинении чувствуется что-то большее, чем просто реакция на боль — словно он извиняется и за то, что сорвался на меня из-за раскрытого прикрытия, и за то, что вообще бросил меня там.

Тишина рассвета окутывает нас. Бросив еще один беглый взгляд на свою работу, он застегивает рюкзак и поднимается на ноги. Я позволяю ему помочь мне встать и осторожно переношу вес на ногу. Болит, но я справлюсь.

— Как результаты осмотра? — спрашивает он, протягивая мне джинсы.

— Неплохо, — беру их я. — Хотя над манерой общения с пациентами тебе еще стоит поработать.

Короткая улыбка озаряет его лицо, мелькнув белизной зубов.

— Принято к сведению.

Вставая, я остро осознаю, что стою перед ним полуголая. Его взгляд задерживается на моем теле, но, заметив мое смущение, он прочищает горло и демонстративно смотрит в небо.

Я пытаюсь втиснуться в джинсы, но согнуть ногу в забинтованном колене оказывается непросто.

— О черт, — выдыхаю я, едва не теряя равновесие. Его руки тут же хватают меня за бедра, и тепло его ладоней на моей голодной коже заставляет меня подавить трепет. Я не могу отделаться от мыслей обо всех тех местах, которых он коснулся за последние полчаса, оставляя невидимые следы на моем теле: сначала талия, потом нога, а теперь бедра.

Он отпускает меня лишь тогда, когда я начинаю натягивать штаны поверх его рук. Он быстро отступает назад, словно сам не осознавал, что делает. Я встречаюсь с ним взглядом, пока застегиваю джинсы. Он первым отводит глаза.

— Надень это обратно, — командует он, поднимая мой кинжал и ножны оттуда, где я их уронила. Я подчиняюсь, а затем обуваюсь, упираясь ногой в деревянную рельсу, чтобы завязать шнурки.

— Нам нужно идти, — грубо бросает он, закидывая мою дорожную сумку на плечо. Я пытаюсь забрать ее у него, но он делает шаг в сторону. — Я сам. До ближайшего городка, наверное, с пару миль, а то и больше. Будем надеяться, там найдется что-нибудь на колесах. Иначе до Велиара придется добираться очень долго.

Он начинает шагать в том направлении, куда умчался поезд. Хотя жжение в горле подсказывает, что нужно поблагодарить его за обработку раны, слова застревают. Но тишина слишком давит и полна вопроса, который я не в силах сдержать.

— Мелинда сказала, что ты тоже по кому-то скорбишь. По кому?

Тело Люка замирает настолько неестественно, что я бы решила, будто у него началось трупное окоченение, если бы он не стоял. Из-за тишины кажется, что мы остались единственными людьми на всем белом свете.

— Мой брат. — Он глубоко вздыхает, словно признать это вслух дается ему с трудом. Стоя к нему спиной, я не вижу его лица, но слышу боль в его словах. — Он не умер. Но можно считать, что да. А ты?

Когда адреналин вымывается из крови, а колено начинает пульсировать от боли, я уже не в силах сопротивляться и отвечаю:

— Я скорблю по прежней себе. По той, что училась в медицинском. У которой были друзья, жених, нормальная жизнь и родители.

Он смотрит на меня. Нежность в его взгляде — словно ему жаль ту, кем я была, и ту, кем я стала — заставляет горло сжаться от слез. Между нами проскальзывает понимание, придающее мне смелости продолжить.

— А потом она потеряла родителей и поняла, что жизнь, которую она, как ей казалось, хотела прожить в роли врача, больше не имеет смысла, если некому за этим наблюдать. И ее жених решил, что она пускает свое будущее под откос, поэтому она выставила его вон. А потом все ее друзья приняли его сторону и тоже бросили ее.

Это не вся правда, особенно если использовать такое легкомысленное слово, как «потеряла», но так проще. Говорить о себе в третьем лице, как о какой-то несчастной девчонке, которую я вовсе не знаю.

— Мне жаль, — произносит он тихо, ровно и с такой искренностью, что мне хочется отвести глаза, но какая-то высшая сила не позволяет мне этого сделать. — Ты этого не заслуживала.

Мой безрадостный смешок раскалывает тишину, словно яйцо, разбитое о сковородку, прежде чем его содержимое растечется по раскаленной поверхности. Я начинаю идти, проходя мимо него.

— Может, и заслуживала. Может, это и есть плата за то, что каждый твой выбор делается ради кого-то другого. Чтобы все вокруг были счастливы, гордились тобой, не волновались или…

— В безопасности? — подсказывает он.