Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 21

— Бри! — кричит мне вслед Люк, продолжая сражаться с ними внутри.

— Я в порядке! — вою я, и мой голос тут же тонет в бешеном свисте ветра. Под ногами обнаруживается узкий карниз, но меня от одного взгляда на размытые рельсы начинает мутить. Мы несемся с убийственной скоростью.

— Оставайся там! — приказывает Люк. Мои руки судорожно вцепляются в ржавые железные перила.

Страх сжимает грудь тисками, когда Люк перехитряет Фланелевого, хватая его за воротник. В тот же миг он цепляет Джинсового и резко поворачивается ко мне.

— А теперь убери дорогу!

Он вышвыривает их за порог, и у меня едва хватает времени прижаться к задней стенке поезда, чтобы не попасть под их размахивающие конечности. Они влетают в перила, и те ломаются под их весом. Джинсовый кубарем летит прямо за край.

У меня вырывается испуганный вздох, когда он со страшной силой скользит по рельсам — скорость поезда оказалась такой же смертоносной, как я и думала. В воздухе распускается брызги черной крови, но мы проносимся мимо слишком быстро, чем она успевает меня забрызгать. Это похоже на пролитые чернила на фоне светлеющего неба.

Фланелевый чудом избегает участи подельника и истошно матерится, пытаясь удержать равновесие. Не успевает он встать на ноги, как Люк втаскивает меня обратно в вагон.

— Беги назад к нашим местам, забери свою сумку и жди меня в голове поезда.

— Ждать тебя? — недоверчиво переспрашиваю я. — Я не собираюсь разделяться…

— Ты закроешь эту дверь за мной и уйдешь, ты меня поняла? Я догоню тебя. Обещаю.

— Как? Ты же не сможешь пройти обратно через вагоны!

Его взгляд горит решимостью. Я смотрю туда, где его пальцы крепко сжимают мою руку — достаточно сильно, чтобы я не свалилась с хвоста поезда, но без боли и синяков.

— Я найду способ. А теперь иди. Мы не уйдем далеко, пока этот гад преследует нас.

Подтверждая слова Люка, Фланелевый бросается на него с растопыренными когтями. Люк отпускает меня и резко разворачивается, впечатывая плечо в живот противника так, что они оба вылетают обратно на узкий карниз.

— Давай, Бри!

Я захлопываю дверь и опускаю засов ровно в тот момент, когда в нее со всего маху вредно чьё-то тело — хотя понятия не имею, Люк это или Фланелевый. Стоит ему оступиться, и Люк разделит участь Джинсового, а я, скорее всего, навсегда застряну в подземном мире, терзаемая бесконечными сожалениями.

Но мне не привыкать жить с сожалениями, поэтому я оставляю его позади.

Перевод выполнен http://t.me/mousebookagency

Одиннадцать

Я мчусь проходом поезда, не оглядываясь, отчаянно пытаясь вернуться в вагон, где осталась моя сумка. Теперь различить, где простая душа, а где монстр, стало проще простого. Души не обращают внимания на мои движения, но остальные — некоторые из которых выглядят пугающе по-человечески — провожают меня испуганными или раздраженными взглядами.

Когда чья-то рука снова обвивается вокруг моего запястья, на этот раз я к этому готова. Я выдергиваю руку из хватки, но женщина успевает подняться и заступает мне дорогу с такой скоростью, что от последних сомнений в её нечеловеческой сущности не остается и следа.

— Передумала насчет моей сделки, горемыка? — умоляюще шепчет она. Я отшатываюсь, пытаясь разорвать путы ее певучего, манящего голоса. Её лицо уже начинает меняться, приобретая зловеще знакомые черты. — Готова поддаться и получить жизнь, свободную от боли и страданий?

— Короткую жизнь, — поправляю я её, мне жизненно необходимо произнести это вслух. Слишком легко поддаться ее мелодичным речам, стирающим грань между вымыслом и реальностью. Люк на этот раз меня не спасет. Может, он уже мертв — сброшен с хвоста поезда и лежит на рельсах в луже крови.

Эта мысль отрезвляет и служит отличным напоминанием: спасать себя придется самой.

— Оставь меня в покое, — рычу я. Злись. Держаться за что-то живое, пусть даже за худшую часть себя — сейчас это вопрос жизни и смерти.

— Я же делаю тебе одолжение, — мурлычет она. Её палец тянется к моему лицу. Я резко отдергиваю голову, вспоминая, как в прошлый раз потеряла всякий контроль, стоило ей коснуться моей руки. Любая её магия ощущается как прилив, утягивающий в открытое море. Я сжимаю руки в кулаки по бокам, впиваясь ногтями в ладони, чтобы вернуть ясность рассудка.

— Говорят, за твои одолжения приходится слишком дорого платить.

Сочувственная улыбка на ее лице не исчезает, но глаза каменеют, сменяя цвет с карего на угольно-черный.

— Тот мужчина, что был с тобой. Он убедил тебя, будто я лгу, верно? Уверяю тебя, лжец здесь он, и остерегаться нужно его. Прямо как твою боль, я вижу его боль. И это боль человека, скрывающего нечто катастрофическое.

Ее слова выбивают почву из-под ног. Я ничего не знаю о Люке, и всё это время утешала себя тем, что не позволяю ему узнать слишком много обо мне. Я думала, что защищаюсь, но, возможно, только калечу себя.

— Если ты не дашь мне пройти, мне придется тебя зарезать, — предупреждаю я, нащупывая рукоять кинжала, закрепленного на бедре.

Она снова тянется к моему лицу.

— Я твоя подруга, горемыка. Не враг…

Когда теплые кончики ее пальцев касаются моего подбородка, я выхватываю клинок и вонзаю его ей прямо в живот. Она шумно выдыхает, широко распахнув глаза. Я тоже замираю. Мне еще никогда не доводилось никого убивать. Я ожидала большего сопротивления, большего времени на раздумья. Но кинжал входит по самую рукоять, и воздух наполняется мерзким, слишком близким к хлюпанью звуком.

— К сожалению, — произношу я, проворачивая лезвие, — мне приходится считать здесь каждого врагом.

Я выдергиваю клинок и отступаю назад, пока по ее телу стремительно ползут черно-фиолетовые тени, оплетая фигуру со всех сторон. Непоглощенным остается только лицо. Лицо моей мамы. Мое собственное. Но и оно начинает искажаться. Её глаза вспыхивают чистейшей, первобытной ненавистью, снова становясь абсолютно черными.

— Ты сдохнешь здесь, смертная! — верещит она, и её голос звучит слишком громко для тесной консервной банки вагона. — Запомни! Мои! Слова!

Конец фразы тонет в шипении кипящего пара, по мере того как тени затягивают ее открытый рот. А затем, точно так же, как с Белиаром в моей квартире, она исчезает. На ее месте остаются лишь клубы рассеивающегося дыма.

Меня бьет крупной дрожью, я хватаюсь за спинку ближайшего сиденья, чтобы ноги окончательно не подогнулись. Я только что убила человека. Точнее, демона — очевидно, демона, — но это ни капли не уменьшает моего ужаса. Равно как и отвращения к самой себе от осознания того, что я не чувствую ни капли раскаяния. Ни сожалений, ни угрызений совести, ни страха. Ничего подобного. Мне даже хорошо.

Что там говорил Люк насчет пребывания здесь? Чем дольше мы остаемся, тем сильнее наше существо адаптируется. Это и есть адаптация? Потеря человечности по кусочку? Или я просто радуюсь, что осталась жива? Пытаюсь убедить себя, что поступила правильно?

— О дьявол… она убила Мелинду.

Я оборачиваюсь, чтобы оглядеть пассажиров, моргающих в ответ. Пассажиров, которые совершенно очевидно не являются смертными. И душами — тоже. Эти пассажиры всех мыслимых форм, размеров и цветов кожи, включая оттенки васильково-синего, травяного-зеленого и кирпично-красного. У некоторых есть рога, а у других — заостренные зубы, как у Фланелевого и Джинсового. Несколько пар глаз смотрят на меня с жутковатым человеческим выражением, в то время как остальные настолько чужды, что я даже не могу угадать, на что они похожи.

Слово «демон» не подходит для описания всех, кто смотрит на меня в ответ, хотя я уверена, что некоторые из них — именно демоны. Это монстры. Те самые, которых дети боятся обнаружить под своими кроватями. Те самые, про которые снимают малобюджетные фильмы ужасов. Те самые, которых просто не должно существовать в реальности.