Моя жар-птица. Пламя отчаяния (СИ), стр. 44

– Селин, я тебя хоть раз подводил?

Взгляд Калеба стал открытым, плечи расслабленными, а его рука невесомо поглаживала мою ногу сквозь одеяло.

«Тепло, как же тепло...»

– Селин, я долго об этом думал... На самом деле, надежда – это ты. Наш континент нуждается в пылком, живом, преданном сердце, а не в отравленных расчетливых, холодных умах. Опустошенные и озлобленные, мы и не замечаем, что природа сама хочет нас стереть, будто назойливых паразитов. Дед всегда это знал. Теперь и я это вижу. После встречи с тобой мое едва не окаменевшее сердце забилось вновь...

– Опять метафоры?

– Не, это буквально... Жизнь фениксов долгая, но и у нее есть конец. Он наступает тогда, когда ты сдаешься. Этот огонь внутри разрушал меня, а мой сводный брат едва меня не убил. Почти два месяца назад, я, уставший от интриг, боли, болезни матери и безысходности, едва не решил опустить руки... А потом увидел тебя и потерял голову. С самого начала не было никакого притворства, Селин.

«Кроме внушительного домика твоих секретов...» – подумала я и отвернулась к окну.

– Даже если завтра все падет и покроется пеплом, я вытащу именнотебя из-под завалов... Я эгоист. Разве можно оставить короля-эгоиста на произвол судьбы? Прошу, позволь объявить, что помолвка состоится послезавтра: ты поможешь мне усмирить волнения, а еще, избежишь политического брака с кочевниками. Впрочем, я бы солгал, если бы сказал, что так или иначе этому не помешаю... А идти под венец в скором времени тебя никто не обязывает.

– Ты не раз говорил, что мой брак будет по любви. У людей любовь подразумевает под собой открытость ичестность...

Он едва заметно отвёл глаза, всего на мгновение, но я уже знала. В самой глубине все еще плескалась какая-то тайна, создающая осязаемую стену между нами, и я не могла верить всем его словам, хоть и отчаянно этого хотела.

Живот обдало холодом, словно ледяная рука скользнула по внутренностям, и еще более ледяная колкость сама вырвалась наружу раньше, чем он успел что-то сказать:

– Я не собиралась мешатьтвоим планам , Калеб. Что бы здесь не произошло, я знаю, что сила на твоей стороне. Я принцесса, и я мыслю практически: отказаться от выгодного союза с народом, имеющим полезные для людей ресурсы и могущество –политическая ошибка .

Калеб в миг побледнел, а в глазах, казалось, мелькнула влага. Я больно прикусила язык, не ожидая, что мои слова настолько его затронут. Кто из нас здесь был чужиминструментом , Калеб?

– И я не планирую убеждать тебя или себя, что когда-либо хотела разделить постель с этими варварами. Но ты должен взять Аурон под защиту, ведь наша помолвка будет означать, что мы нарушили договор. Не позволяй кочевникам обрушить гнев на наши деревни... Мое единственное условие.

– Я не подведу, Селин... – бесцветно отозвался Калеб.

А потом поднялся с кровати, медленно разгибаясь, будто на него давила тяжесть, и вышел за дверь.

Глава 22.3

Утро в день помолвки выдалось мучительным. Мысли о доме не могли меня покинуть, напряжение от неизвестности не отступало, а вокруг была суматоха.

Служанка помогала мне одеться, а портниха крутилась вокруг, подгоняя платье. Я все никак не могла привыкнуть к тому, насколько фениксы были привлекательными и грациозными.

– Боги, принцесса, простите мою оплошность. Его величество Калеб не уточнял, что необходимо закрытое платье с рукавами... Когда я увидела ваши острые ключицы и тонкую шею, решила выбрать открытую модель...

Я впервые за долгое время как следует всмотрелась в зеркало, и оторопела.

Платье, расширяющееся к низу, было холодного цвета, отдаленно напоминающий сиреневый, с розоватым подтоном в его глубине. Простой силуэт, никаких рукавов, изящный вырез на груди и лиф, расшитый тончайшей серебряной нитью. Ткань переливалась на свету, а узор на ней выгодно дополнялся длинными серьгами, похожими на два осколка льда. Часть волос мне собрали на затылке, не пытаясь укротить упрямые завитки, и они заструились по моей спине длинной волной.

Теперь я понимала, что такое «ледяная роза».

– Дорогая Энилин, роскошнее этого платья мне еще ничего не доводилось носить.

Портниха тепло улыбнулась и поклонилась в ответ.

– Но ваши руки, принцесса...

– Имеют свою историю, – мягко улыбнулась я. – Я выйду именно так, накидки не нужны, хотя ваши ткани воистину роскошны.

Темные прожилки на левой руке были не к месту, как и бесчисленное количество мелких шрамов и порезов на моих предплечьях, но еще более странным было бы отвергать новую себя. Перед собой и перед другими.

Вечером в мои покои пришел Калеб. Едва увидев меня, он подался вперёд, будто притянутый невидимой силой, и тут же замер. Глаза его горели, в них читалось и удивление, и восторг, и даже что-то похожее на благоговение.

– Ты… ты словно сама магия, – выдохнул он, не скрывая дрожи в голосе. – Даже рассвет, который я помню, преклонился бы перед тобой.

Усмешка сорвалась с моих губ, но он был серьёзен, как никогда, и не переставал меня рассматривать.

К моему удивлению, сам он не был одет в привычные фениксам струящиеся, мягкие ткани. Он облачился в подобие черных доспехов наших королевских гвардейцев, вот только «броня» была из кожи, наложенная друг на друга, подобно чешуе, а по центру его груди виднелся небольшой серебряный знак льва. Почти такой же, какой был на полотнах родного Аурона.

Сердце тут же пустилось в пляс, а щеки прогрелись под слоем румян. Он все еще пытался показать мне, что я была не просто средством для достижения цели...

Мы вышли на городскую площадь.

Калеб сообщил, что помолвка включает в себя два этапа – пройти сквозь арки и завершить ритуал в башне, что была едва ли не старше всего, что мы знали на этом континенте...

Я шла рядом с ним, и каждый мой шаг отдавался в груди не только стуком сердца – будто кто-то осторожно бил в древний барабан, пробуждая что-то давно спящее. Площадь была залита светом парящих огоньков и усыпана одеяниями алого цвета – прямо как ленты, связывающие наши запястья. В сдержанных движениях Калеба чувствовалась сила, способная сжечь целые поселения и заново вырастить их из пепла. И я не понимала – как я не замечала этого раньше?

Я ловила на себе взгляды толпы, и в них читалось все сразу: благоговение, страх, надежда, злость... Но я не могла думать о них – только о том, как правильно ощущается его рука рядом с моей.

Мы проходили под тремя ледяными арками, и каждая будто отсекала часть прежней меня.

Под первой аркой ветер взметнул край моего платья, шептал: «Ты уверена?» Но я лишь крепче сжала пальцы, не столько от смелости, сколько от упрямства. Жрецы – как пояснил мне Калеб, служители их храма – посыпали наши плечи пеплом из священного костра – мелким, серовато-белым, пахнущим травами. Он мягко осел на коже, не причиняя боли, напоминал: ничто не вечно.

Под второй аркой нам поднесли чаши из черного камня, наполненные густой, но прозрачной жидкостью – не водой вовсе, а чем-то древним, пахнущим дымом и грозами. Мы пили одновременно, и вкус был горьким, как у полыни, но в конце горечь сменилась странной сладостью.

Под третьей аркой жрец провел над лентами горящей ветвью, и ленты вспыхнули ровным, спокойным огнем, который не обжигал, а проверял меня на прочность... Я не отдернула руку.

Башня ждала нас, высокая и строгая, похожая на острие, вонзившееся в небо. Дорога к ней казалась бесконечной, но в то же время слишком короткой. Внутри было тихо, но тишина не казалась пустой – она ощущалась наполненной. Свет шел не от ламп и не от свечей – он жил в прожилках минералов, которые мерцали, подобно звездам, которые я помнила.

Церемония началась с молчания. Калеб остановился в центре круглого зала, где на полу был выложен огромный узор – крылья феникса, составленные из кусочков разноцветного камня. Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не пламя, а что-то более глубокое: древнюю усталость и такую же древнюю решимость.