Другие миры кроме этого, стр. 84

— Твой «Бинни» припаркован за домом, — подал голос Мэр Гинли. — Батарея заряжена, припасы уложены, к походу готов. Мы тут сидим малость на отшибе — и это, пожалуй, благословение Гана, коли хотя бы половина твоих речей правда, — но проезд Гладстоуна, наша главная улица, соединяется с Трактом в двух колесах отсюда. Как надумаешь выступать, железный конь будет под рукой.

— Огромное спасибо, Мэр.

— Останься еще на день и ночь, коли время терпит, — ласково предложила Гвен Гинли. — Отлежишься, и силы вернутся.

— Да-да, останься, скажи, что останешься, — подхватила Лилит капризным девичьим голоском.

— В другой раз, — мягко отказался Джек. — Дела мои не ждут. Мне нужно отыскать подругу, если она еще жива. — Мэри Кли приходилась ему скорее ка-мей — обузой, ниспосланной судьбой, — чем настоящим другом, но она была подругой Пэя, а это решало все. К тому же — как выразился бы его старый приятель Ричард Слоут — у нее имелись полезные навыки.

От пива и золотистого десертного вина за ужином Джек отказался, но с огромным удовольствием умял две порции холодного сливочного лакомства, которое Гвен выставила на стол. И пусть ноги нещадно гудели после целого дня на разбитом Тракте, на второй этаж в гостевую комнату он поднялся сам, без посторонней помощи.

— Мне бы вполне хватило и общей казармы, где парни раскинули свои спальные мешки, — заметил Джек, обращаясь к супруге Мэра.

— Не-а, не-а, никаких казарм для супруга Королевы Теней, — отрезала Гвен. Она грузно вышагивала впереди него по ступеням, ее необъятные ягодицы мерно перекатывались под тканью платья, и Джек мог лишь истово молиться: если даму вдруг разобьет паралич или прихватит сердце — пусть она упадет лицом вперед; скатись эта туша назад — и его тупо раздавит в лепешку.

— Она не была мне королевой, а я не был принцем-консортом. Как поется в старом детском стишке: мы были мужем и женой, повенчаны самой судьбой.

Гвен обернулась на верхней площадке:

— Обидела я вас, сэй Сойер? Коли так, прошу прощения.

— Ни капли. Откуда ты вообще прознала про нас с Софи?

— Да от Лили все. Она за всеми делами на свете бдит. Та еще сорока-сплетница, батюшка Фрил ее за это не журит — она ж у него свет в окошке, — а меня она когда слушала? Никогда в жизни! Коли где новость какая звякнет, она на нее летит, точно плунджа на блестяшку. Обязательно должна клювом подцепить, смекаешь?

Джек смекал. Окажись Лилит на американской стороне, она бы наверняка безвылазно торчала в соцсетях, без конца щелкая селфи. Стала бы, упаси Ган, каким-нибудь блогером или инфлюэнсером. Сам он всю эту чушь благополучно миновал в юности и ни разу не пожалел.

Комната оказалась вполне уютной, хоть искровые рожки и не горели. Гвен принесла ему керосиновый фонарь, кувшин с водой и чистое полотенце.

— Все ли ладно? — поинтересовалась она. — Новая рубаха впору пришлась?

Джек заверил ее, что все замечательно.

Она принюхалась:

— Душновато тут, ага. В этой комнате сто лет никто не живал. Сына моего комната была. Мы-то вся семья толстяков, сэй Сойер…

— Зови меня просто Джеком, матушка.

— Раз просишь, пускай так и будет, а я Гвен, ну или Гвенни. Так вот, мы-то все в теле, а сынок наш, Ульрих, был тонким да поджарым, точно тень. Хороший был мальчишка, славный. Ушел к Волкам. Они теперь его ка-тет. Поначалу-то наведывался частенько… потом все реже… а в последние несколько Оборотов Земли и вовсе глаз не кажет.

— Мне очень жаль, — искренне произнес Джек. Гвен не плакала, но лицо ее посуровело от затаенной скорби.

Она рванула на себя дверь, ведущую на балкон. Джеку не казалось, что воздух в комнате Ульриха Гинли был каким-то особенно спертым… но едва створки распахнулись, внутрь ворвался свежий ночной поток, лениво взметнув занавески.

— С этого балкона Ульрих поутру любил на горы да леса любоваться, — тихо проговорила она. Так далеко на севере все возвышенности были покрыты густым лесом. — Как думаешь, Джек, если б я тогда заложила эту дверь кирпичом, уберегла бы его? Остался бы он дома, вместо того чтобы принять обращение и уйти стеречь отары?

Джек подумал: не сказать ли ей, что у него самого когда-то был преданный друг из тех самых пастухов, и что он, Джек, был для него стадом. Что Волк был самым лучшим и верным товарищем, какого он только знал в жизни. Поймет ли она? Возможно, и поняла бы, но час уже поздний, суставы ломило, а макушка болезненно пульсировала.

— Закрой дверь, коли комната слишком выстудится, Джек. И голову береги, как наружу выйдешь — высокий ты, а макушке твоей и так знатно досталось. Уборная в самом конце коридора, но коли приспичит отлить — дуй прямо с балкона, не стесняйся. Только «Бинни» свой внизу не обмочи, ладно?

Он согнул колено и прижал кулак ко лбу.

— Ну полно, полно, неча мне тут поклоны бить. Спи крепко.

Она вышла. Джек опустился на постель, нащупал спиной какой-то бугор и выудил из кармана блокнот Софи. Голова раскалывалась, но он рассудил, что если почитает немного, то сможет уснуть. На страницах этой тетради Софи все еще была жива.

Иногда ты вырывала меня из лап ночных кошмаров, Софи. Потому что я будил тебя своим стонами, а порой — и криками. Я как-то предложил уйти спать в другую комнату, но ты отрезала: «Никогда в жизни. Я хочу, чтобы мое лицо было первым, что ты увидишь, когда возвращаешься из тех жутких мест».

Ты — моя тихая гавань, Софи. Вовеки веков.

В детстве со мной случалось немало ужасов в том мире, который я тогда именовал Долинами, но самые мерзкие вещи происходили на американской стороне. Часть моих кошмаров до сих пор уносит меня в «Бар Апдайка». Дорога тогда еще не успела меня закалить. В Оутли я был всего лишь беглым мальчишкой, который настолько безумно скучал по матери, что по ночам плакал в подушку.

Главным действующим лицом моих кошмаров про Оутли всегда оставался Смоки Апдайк — он запряг меня в работу и грозился сдать копу по имени Диггер Этуэлл, питающего слабость к маленьким мальчикам. Сидя на пивном бочонке и сдвинув бумажную пилотку на один глаз, Смоки вечно приговаривал: «Так что даже не думай бежать, Джек. Не раньше, чем я с тобой закончу».

Я вырвался от Смоки и удрал из таверны, просто прыгнув в Долины. Именно там я встретил своего друга Волка. И в этом кроется как ирония, так и очередное эхо, любовь моя: мы с Волком в итоге загремели в место, которое оказалось ничуть не менее жутким. Оно называлось приютом «Лучезарный Дом для трудных подростков». Им заправлял преподобный Роберт «Лучезарный» Гарднер… который на поверку оказался сообщником Моргана Слоута. Мы уже тогда барахтались в эхо-камере реальности, сами того не подозревая!

Я сумел вырваться из Приюта Лучезарного. Волк не сумел. Он сгинул там. Это паршивые воспоминания, но в каком-то смысле самые мерзкие из них связаны со школой Тэйера в Индиане, куда я отправился на поиски своего друга Ричарда Слоута, известного также как Рациональный Ричард. Потому что сын Моргана Слоута, хоть и был славным малым, наотрез отказывался верить в происходящее.

Ты ведь знаешь про червоточины, Софи — про места вроде каньона Молнии, про так называемые «говорящие круги», где своего рода временной водоворот начисто источил границы между мирами. Вот это самое и стряслось в школе Тэйера. Реальность пошла юзом. Началось все с баскетбольного тренера Ричарда. Его сменила сутулая, непрерывно смолящая сигарету тварь-оборотень в байкерской косухе. А затем один за другим одноклассники Ричарда тоже начали замещаться своими двойниками из Долин… а возможно, и из иных миров, кроме наших. И хуже всего было то, что Ричард узнавал в них тех, кем они когда-то были.

Ухоженный, вылизанный до блеска кампус превратился в топкое грязевое месиво. На стенах корпусов разросся бурый грибок, из которого лезли восково-белые личинки. И весь этот кошмар творился лишь потому, что Морган Слоут — и его двойник, Морган из Орриса — жаждали, чтобы его собственный сын выдал меня их прихвостням.