Другие миры кроме этого, стр. 29
В тот день он протянул мне зеленую бутылку. Назвал ее своим волшебным зельем. И добавил, что многим людям никакое зелье не требуется, чтобы наведаться в Срединный Мир, который он сам именовал Долинами.
«Да только ты давненько там не бывал, верно, Джекки?»
И каким же взглядом, полным невыразимой жалости, он меня тогда одарил! Так зрячий смотрит на слепца, или человек, стоящий на своих двоих взирает на паралитика. Мне в ту же секунду стало искренне жаль, что я утерял связь с тем другим миром. Я-то наивно полагал, что отказ от грез наяву — это часть взросления и не больше, но стоило Спиди протянуть мне бутылку, как я осознал свою неправоту. Думаю, большинство взрослых живут в плену точно такого же заблуждения. Отказаться от своих грез — значит позволить собственному воображению умереть тихо, без свидетелей и без надгробного камня. Своего рода самоубийство.
Он велел мне сделать маленький глоточек. И предупредил: если там, куда я попаду, станет слишком жутко, я могу сделать еще глоток и вернуться обратно. «То есть бутылка перенесется вместе со мной?» — спросил я, и Спиди ответил: «Именно так, малыш».
Мне было страшно, Софи. Я попытался вернуть бутылку назад — обычное дешевое крепленое винишко, «Тандербёрд» — но он наотрез отказался ее забирать. Тогда я зажмурился из последних сил и сделал глоток. Вкус оказался омерзительным, любовь моя, прогорклым и гадким. Жуткий приторно-фиолетовый привкус, оставивший огненный след в моем горле.
Когда я открыл глаза, парк аттракционов испарился. Мерный рокот прибоя никуда не делся, но сама вода стала более темной, густого и насыщенного синего цвета. Вместо набережной под ногами оказалась грунтовая дорога для телег. По обеим сторонам от нее росли кусты ежевики. Я сорвал несколько штук, и ягод слаще я никогда не пробовал.
Потом я увидел птицу. Сперва принял ее за гигантскую чайку, но это была плунджа. Она принялась скакать прямо ко мне. Я попятился и повернул голову. И увидел множество маленьких флажков-вымпелов и огромный шатер, вздымающийся на фоне самого синего и чистого неба, какое мне только доводилось видеть. Я сразу понял, что этот шатер — и есть наш отель на американской стороне. Один из тех самых отголосков. Двойник.
Когда я снова повернулся к жуткой птице, она оказалась еще ближе. Она пронзительно закричала, и мне послышалось, будто она заговорила со мной. Словно прокаркала, что моя мать умрет. Я до смерти перепугался, зажмурился и сделал еще один глоток из бутылки Спиди.
А когда снова открыл глаза — обнаружил себя в галерее с автоматами. Я спросил у Спиди, исчезал ли я, и он ответил…
Джек прочитал последние слова этой записи вслух:
— Вжух — и нет, Джекки — прямо как ветер.
Он закрыл глаза — точно так же, как делал тогда. Замер. Стрекот сверчков сменился пьяным пением какого-то местного завсегдатая, пробиравшегося домой из салуна, и вонью гниющего мусора. Джек вернулся. Он раздобыл все новости, какие смог, и забрал то, ради чего, собственно, и приходил.
Свое оружие.
Джек обнаружил Пэя Орвилла в обшарпанном вестибюле гостиницы «Хороший отдых» — тот как раз допивал колу, зажав холщовый мешок между ног. Джек с чувством, подозрительно смахивающим на жалость, отметил, что кеды «Конверс» на ногах Пэя уже готовы окончательно испустить дух. Тот даже перемотал один из них обрывком веревки, сплетенной из сена, чтобы матерчатый верх не расстался навсегда с резиновой подошвой.
— Короткая вылазка, — заметил Пэй.
— Да.
— Ого, да ты разжился стреляющим железом.
— Да.
— Как там твой друг?
— Новостей нет. — Джек забрал у него мешок. — Как кола-то?
Пэй в ответ смачно рыгнул. Такого объяснения вполне хватало.
Глава 6
— ХРЕНОСОС! СУТЕНЕР! ХЕРОВ ПРИХВОСТЕНЬ! ЖИВО ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, МАТЬ ТВОЮ! ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, МУДАК ПАРШИВЫЙ?
Пэй уставился на камеру, где любовь всей его жизни стояла, намертво вцепившись руками в решетку. Ее глаза покраснели, а из них ручьем текли слезы — Джек рассудил, что это скорее от ярости, чем от горя. Вывод напрашивался сам собой, учитывая тот поток ругательств и отборной скверны, что она изрыгала в адрес Пэйтона. Ее волосы все еще покрывала корка засохшей блевотины, а передник вельветового комбинезона щеголял пятнами того же происхождения.
Аарон Дестри сидел за своим маленьким столом и что-то писал на детской грифельной доске — здешнем аналоге айпада, но едва Пэй, точно лунатик, сделал шаг в сторону камеры, бросил:
— Я б на твоем месте к ней не совался. — Когда Пэй повернулся, констебль вытянул вперед правую руку: чуть выше запястья красовался багровый полумесяц. — Кусается, зараза.
Джек приметил перевернутую тарелку в углу камеры — к счастью, металлическую, а потому уцелевшую. Она покоилась в лужице застывающей подливки рядом с обглоданной куриной ножкой. Здесь не требовалось ни интуиции, ни дедукции Шерлока Холмса: констебль принес ей местный вариант тюремного завтрака, Мэри выхватила тарелку, знатно цапнула законника за руку, а потом швырнула стряпню к чертям собачьим.
Джек привык видеть Мэри суетливой, тихой и кроткой (если не считать тех редких минут, когда на нее накатывали провидческие припадки), покладистой и наделенной лукавым чувством юмора, разительно отличавшимся от балаганных шуточек Пэя. Но сейчас перед ними предстала совсем другая Мэри. Мэри, лишенная своей пусть и копеечной, но регулярной дозы алкоголя.
— ТАЩИ СЮДА КЛЮЧ, ТЫ, БЕСПОЛЕЗНЫЙ МУДОЗВОН! ЖИВО ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, БЛЯДЬ!
— Не бери в голову, парень, — произнес Дестри, обращаясь главным образом к Пэю. — К вашему возвращению из этой поездочки она уже будет как огурчик. Сюда Бэлла заглядывала, хотела привести ее в божеский вид, так я велел ей зайти после полудня. — Он кивнул на безумную бабу, со всей дури трясшую решетку. — К тому времени она уже поутихнет.
— Мэри… — начал было Пэй.
— ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЖОПУ!
— Тебе полегчает, когда ты…
— ЖРИ ДЕРЬМО ПРЯМО ИЗ МОЕЙ ЖОПЫ!
— Я…
— ФРЕДДИ-ГОМИК ИЗ ГОМОГРАДА! Вот ты кто! Если еще хоть раз в жизни хочешь получить свою долю ласки, живо выпусти меня отсюда!
Пэй пулей бросился к входной двери.
— ТО-ТО ЖЕ, ДЕРЬМО КУРИНОЕ! БЕГИ-БЕГИ! ТЫ ТОЛЬКО НА ЭТО И ГОДЕН!
Пэй выскочил на улицу, втянув голову в плечи, словно спасался от внезапного ливня с градом.
— Выпусти меня, Джек, — уже тише попросила Мэри, с лихорадочным блеском уставившись на холщовый мешок в его руках. Должно быть, услышала, как внутри звякают бутылки. — Я буду хорошей.
— Скоро тебе полегчает, Мэри, — ответил Джек. — А выпивки в этом мешке все равно нет.
— Да пошел ты сам и лошадь, на которой ты прискакал, — огрызнулась она, опустилась на койку, уткнулась лицом в колени и разрыдалась. — Голова раскалывается, в животе крутит, а испражняться пришлось вон в то ведро. Пристрелил бы меня уже, что ли? Я же вижу, что ты опять со стволом.
— Не первая горькая пьяница в этих стенах, — философски заметил Дестри, — и уж точно не последняя. Водобоязнью она, случаем, не страдает?
— Не думаю. Пены у рта нет.
— Что в мешке-то у тебя?
— Кое-что ценное… Попросил бы тебя припрятать это в надежном месте.
— Запру во второй камере. Точно не пойло?
— Точно.
— Вот и ладно. — Он покосился в окно. — Повозку-то у входа приметил?
— Да. Спасибо тебе.
— Внутри припасов на три дня пути. И бочка с водой. По дороге будут попадаться ручьи, да только я бы им ни на грош не доверял.
— Спасибо, сэй.
Дестри отложил свою грифельную доску:
— Ты давно в Дези, Джек?
— Лет пятнадцать. Может, больше. Трудно сказать. Я пришел туда вместе с женой.
Констебль понимающе кивнул:
— А в нашем мире вообще давно? Судя по говору, порядочно.
Джек едва не ляпнул делах, но на деле прошло не так уж много времени, только казалось вечностью. Он ограничился коротким: «Прилично».