Сорок третий 9 (СИ), стр. 13

— Да. Но они готовятся брать остров, а мы должны заставить их брать не остров, а каждый храм, каждое здание по отдельности, пока они не захлебнутся в крови.

Он положил ладонь на центральную часть карты, где на Площади Единения, сходились врата главного храма Всех Богов, храмов двенадцати богов, внутренние дворы, переходы к Храму Призыва, Храму Спокойствия, Храму Умиротворения и старым нижним уровням, которые когда-то строились как убежища для святынь, архивов и высших служителей Церкви. На обычной карте эта часть Ларнаса выглядела как плотный узел камня и стен, но на подробной схеме становилось видно, что внешняя монолитность обманчива. внутри храмовый район был сложнее крепости, потому что веками его перестраивали не по единому военному плану, а по воле богов, настоятелей, патриархов, архитекторов, жертвователей и тех, кто хотел спрятать очередную святыню глубже, чем предыдущую.

— Если они войдут через гавани и попробуют двигаться обычным наступательным порядком, здесь они потеряют темп, — продолжил Аврел. — Если высадятся малыми группами на скалах, им всё равно придётся искать входы в верхний храмовый пояс. Если пойдут воздушной высадкой во внутренние дворы, окажутся отрезанными от поддержки тяжёлой артиллерии. Если попробуют сразу ударить по главному храму, оставят за спиной действующие храмы аспектов и нижние переходы. В любом варианте после первой удачи их бой распадётся на десятки отдельных столкновений, и именно там превосходство их армии потеряет значение.

Патриарх медленно провёл взглядом по карте от главного храма к нижним переходам, потом к храмам отдельных богов, где охрана была меньше, зато стены, внутренние лестницы и старые дворы давали защитникам возможность удерживаться даже после прорыва внешней линии. Он не был военным, но глава Церкви всех богов не мог всю жизнь управлять Ларнасом и не понимать логики обороны собственного острова. Здесь веками умели пережидать осады, прятать людей, хранить запасы, скрывать реликвии, переводить служителей из одного комплекса в другой, уходить под землю и выходить там, где чужак ожидал увидеть только глухую стену. Шардал мог принести с собой лучшую технику, боевых эфиристов, сапёров, ивоздухолёты, но в камне главного храмового района ему всё равно пришлось бы платить за каждый неверный поворот.

— Один носитель на храм? — спросил Патриарх.

— Нет. Один носитель на храм — это красивое распределение для отчёта, а не оборона. Часть останется при Машине и нижних уровнях, часть пойдёт в узлы, где проходы слишком узки для развёртывания штурмовой группы, часть поставим рядом с обычной храмовой стражей, чтобы не тратить их на первый удар, часть будет держать внутренние дворы после того, как внешняя стена уже будет потеряна. Они не должны умирать красиво. Они должны задерживать, возвращаться после ранений, ломать темп и заставлять противника тратить лучших людей на каждый переход.

— Ты говоришь так, будто уже видел их бои против шардальцев.

— Я видел, как работают подготовленные штурмовые группы, — ответил Аврел. — Они не будут биться лбом о дверь, если дверь можно обойти, взорвать, срезать, обрушить проход или пройти через соседнее помещение. Поэтому нам нужны не просто сильные существа, а такие, которых можно поставить туда, где обход стоит дороже прямого удара. Шардальцы будут искать слабые места. Мы должны сделать слабое место приманкой, а прочное — задержкой.

Патриарх посмотрел на него внимательнее. В этих словах снова не было прежней церковной страсти, зато была холодная военная логика, которой настоящий Аврел, несмотря на всю свою одарённость, никогда не владел в такой степени. Он мог мечтать о великом призыве, спорить о догматах, ненавидеть врагов Церкви, искать способ возвысить Ларнас над королями и герцогами, но не стал бы так спокойно раскладывать собственный храмовый район на узлы сопротивления, задержки, приманки и расход времени. Патриарх понимал, что именно это сейчас спасает остров, и оттого правда становилась не легче, а тяжелее.

— Совет спросит о контроле, — сказал он.

— Совет уже спрашивал.

— И спросит снова, когда число носителей приблизится к сотне.

— Тогда ему надо ответить, что контроль существует в пределах, достаточных для обороны.

— А позже?

— Позже часть призванных начнёт меняться.

Патриарх не отвёл взгляда.

— Насколько?

— По-разному. Сущность приспосабливается к оболочке, оболочка приспосабливается к сущности, память тела постепенно теряет значение, но не исчезает полностью, если закрепление было устойчивым. Некоторые сохраняют речь, понимание приказов, простые навыки прежнего тела и способность действовать в группе. Некоторые становятся слишком чужими. Их нельзя выпускать в храмовый район без постоянного наблюдения, но можно выпустить навстречу наступающему врагу.

— Значит, угроза всё-таки есть.

— Конечно.

Это «конечно» прозвучало так спокойно, что Патриарху на мгновение захотелось ударить ладонью по столу, не ради спора и не ради власти, а только для того, чтобы заставить стоящего перед ним человека хоть как-то признать тяжесть сказанного. Но он не ударил. Слишком поздно было требовать от Аврела человеческого тона, когда сам Патриарх позволил использовать его нечеловеческую силу для спасения Церкви.

— И ты считаешь эту угрозу приемлемой?

— Я считаю её меньшей, чем удар Шардала по неготовому Ларнасу. Если мы откажемся от носителей, мы всё равно будем защищаться. стражей, стенами, батареями, эфиристами, запасами, подземными переходами и верой людей в неприкосновенность главного храма. Этого хватит, чтобы дорого умереть. Но этого недостаточно, чтобы заставить Ардора Таргор-Увира отступить.

Имя Ардора легло между ними не как имя врага вообще, а как обозначение отдельной силы, которую уже нельзя было растворить в словах «Шардал», «король», «Корпус Егерей» или «марсанская армия». Патриарх впервые за разговор ощутил, что вся работа Машины, все списки осуждённых, все споры Совета, все перемещения храмовой стражи и все расчёты по весне в сознании Аврела сходятся не только к обороне острова. Шардал мог объявлять войну, флоты могли готовить базы, короли могли подписывать указы, но главным противником для сущности в теле его сына оставался тот, кого Машина уже однажды пыталась получить и не удержала.

— Ты хочешь заманить его на нижние уровни, — сказал Патриарх.

— Он сам туда придёт, если поймёт, что Машина продолжает работать.

— А если не придёт?

— Тогда он не тот человек, каким его считают.

Патриарх долго молчал. Наверху Ардора называли проклятием Церкви, убийцей надежд, разрушителем тайных трудов Ордена Песочных часов, герцогом, чьё существование стало угрозой самой идее неприкосновенности Ларнаса. В более трезвых докладах его называли командиром с необычным опытом, человеком, пережившим то, что не должен был пережить, и фигурой, вокруг которой Шардал слишком быстро собирает новые способы ведения войны. Аврел же говорил о нём иначе. не с ненавистью, не с обидой и не с церковным презрением, а с вниманием охотника, который видит в добыче не мясо, а ключ к следующему состоянию собственной силы.

— Церкви нужен не Ардор, — сказал Патриарх. — Церкви нужно выстоять.

— Чтобы выстоять, нужно лишить противника того, кто способен превратить штурм в управляемую операцию. Если он погибнет, Шардал станет осторожнее. Если он будет взят живым, у нас появится то, ради чего Машина перестраивалась с самого начала.

— Ты говоришь о нём как о материале.

— Он и есть материал. Редкий, опасный, подготовленный и уже изменённый. Именно поэтому он сверхценен.

В комнате с картами стало тихо, хотя за стеной по-прежнему работал зал Машины, двигались служители, переговаривались эфиристы и скрипели перья писцов. Патриарх вдруг ясно вспомнил другой голос, голос своего сына, который когда-то говорил о призыве с восторгом, тревогой, жадностью и желанием доказать, что именно ему суждено открыть Церкви путь туда, куда прежние поколения только заглядывали через щель. В тех словах тоже было много опасного, но там оставалось человеческое пламя. Теперь перед ним стояло то, что это пламя погасило и использовало оставшуюся оболочку как удобный светильник.