Сорок третий 9 (СИ), стр. 12

— Слышишь меня? — спросил Аврел.

— Слышу, — ответил носитель после заметной паузы, и голос его был ещё похож на прежний, но внутри этого голоса уже появилась иная тяжесть.

— Встань.

Он встал неловко, с задержкой, как человек, заново вспоминающий устройство собственных суставов, однако уже через несколько движений выровнялся, повернул голову к свету Машины, потом к Аврелу и замер, ожидая следующего приказа. Лекари быстро переглянулись, потому что на коже возле места старого шрама, который был отмечен ещё при первичном осмотре, ткань начала стягиваться и светлеть прямо на глазах; это не было полным исцелением, но скорость восстановления превосходила обычные возможности сильного организма и подтверждала то, ради чего Аврел перестраивал режимы последние недели.

— Третий сектор, — сказал он. — Проверить реакцию на боль, приказ, препятствие, малое ранение и присутствие других носителей.

Стража и лекари увели призванного, а Аврел вернулся к столу и сделал отметку сам, потому что этот случай отличался от предыдущих. Не чудом и не красотой результата, а устойчивостью. Таких ему и требовалось около сотни, не для поля боя, а для внутренних узлов обороны храмового района, где один трудноубиваемый боец, поставленный в нужном проходе и поддержанный обычной стражей, мог задержать продвижение штурмовой группы намного дольше, чем десяток людей.

К середине дня рабочий зал пах сложным букетом из горячей стали, лекарственными составами, озоном и металлом накопителей, но Машина продолжала работать. В круг вводили осуждённых, за ними добровольцев из числа безнадёжно больных, затем ещё одну группу из тюрьмы при Храме Спокойствия, где держали тех, кто поступил из Винтраллы, для церемониальной казни. У одного добровольца закрепление сорвалось почти сразу, второй выдержал первичную перестройку, но сущность не смогла принять повреждённые каналы, и Аврел велел записать. не использовать подобное состояние без предварительного усиления жизненной основы. В его голосе не было раздражения. Он просто убирал неудачный вариант из схемы, как инженер убирает неудачное решение из чертежа, чтобы заменить его.

Патриарх пришёл во время четвёртой серии призывов. Без свиты, взяв с собой только личного секретаря и начальника храмовой стражи. Его появление не остановило работу. Этого он потребовал сам ещё в первый день после снятия запретов, потому что слишком хорошо понимал, что, если каждое его посещение будет превращаться в малый обряд, Аврел начнёт воспринимать Патриарха не как власть, а как помеху. Служители поклонились, не сходя с мест, эфиристы продолжили следить за контурами, писцы не поднялись из-за столов, и только стража у внутренней двери стала чуть прямее, показывая, что глава Церкви всех богов вошёл туда, где даже он теперь был не единственным центром происходящего.

— Святейший.

Патриарх на мгновение задержал взгляд на его лице. В этом обращении сохранялась вся внешняя правильность, но не осталось ни сыновней привычки, ни прежней скрытой просьбы о признании, ни даже той гордости, с которой настоящий Аврел когда-то докладывал об успехах, ожидая не похвалы, а подтверждения самого права идти дальше. Перед ним стоял кто-то другой, носивший тот же облик, но уже сделавший для Ларнаса больше, чем смогли бы десятки верных жрецов, и Патриарх, как и каждое утро, заставил себя принять эту правду без видимого надрыва.

— Сколько пригодных? — спросил он.

— Восемьдесят один подтверждённый, ещё девять под наблюдением. Из девяти, по моей оценке, пригодными останутся не больше четырёх.

— То есть к вечеру будет восемьдесят два или восемьдесят три.

— Если сегодняшние серии сохранят темп, возможно больше.

Патриарх подошёл к столу и посмотрел на журнал, где строки были заполнены ровным почерком писцов, отметками лекарей и короткими знаками Аврела. В верхнем храме всё ещё спорили о допустимых словах, которыми следовало объяснять происходящее Совету, старшим настоятелям и тем храмовым родам, чьи представители уже чувствовали, что под главным храмом совершается нечто большее, чем обычная военная подготовка. Здесь спорить было не о чем. Каждая строка давала число, статус, расход, результат и дальнейшее назначение тела.

— Успеем к весне? — спросил Патриарх.

Аврел не сразу ответил. Он посмотрел не на Машину, не на журнал и не на людей, ожидавших у внутренней двери, а на дальний проход, за которым находилась комната с картами Ларнаса, храмовых уровней, береговых батарей, старых подземных переходов и тех мест, где прежние поколения жрецов строили свои хранилища и убежища с такой основательностью, будто уже тогда знали, что однажды острову придётся защищаться не только от врагов с моря, но и от тех, кто сумеет прорваться к самому сердцу Церкви.

— Успеем, — сказал он наконец. — Если Совет больше не попытается вернуть нам прежние ограничения.

Глава 4

— Совет не попытается, — сказал Патриарх после недолгой паузы, в которой было больше усталости, чем сомнения. — Эти старые говнюки будут задавать вопросы, требовать отчёты, спорить о словах и пытаться сохранить лицо перед настоятелями внешних храмов, но решение принято, запреты сняты, и я не позволю никому вернуть нас к прежней осторожности только потому, что некоторым стало страшно смотреть на последствия собственного согласия.

— Тогда к началу весны у нас будет не меньше сотни призванных, — ответил Аврел, принимая это не как обещание власти, а как подтверждение условий работы. — Больше на первом этапе не требуется. Если пытаться увеличить число слишком быстро, мы начнём терять не только тела, но и разрушать саму структуру Машины, а это недопустимо до тех пор, пока Шардал не войдёт в зону настоящего удара и не вынудит нас использовать все резервы.

Патриарх поморщился едва заметно, не от самого слова «тела», к которому за последние недели уже вынужден был привыкнуть, а от того спокойствия, с каким оно прозвучало. В верхних залах Церкви всё ещё старались говорить иначе. «обречённые», «добровольцы последнего служения», «осуждённые», «переданные для великой защиты Ларнаса», и каждое такое выражение давало людям возможность не смотреть прямо на то, что происходит под главным храмом Всех Богов. Аврел этой возможности не оставлял никому. Для него человек до процедуры был носителем, после процедуры — удачным носителем, непригодным материалом, разрушенной оболочкой или объектом наблюдения, и чем яснее Патриарх видел эту разницу между церковным языком и языком Машины, тем труднее ему становилось убеждать себя, что сущность в теле сына всего лишь изменила привычки, но по-прежнему принадлежит их миру.

— Покажи, как ты собираешься их использовать, — сказал он наконец.

Аврел кивнул и прошёл в соседнюю комнату, где на длинном столе лежали несколько карт Ларнаса. общая карта острова, схема внешних стен и береговых батарей, план главного храмового района, отдельные листы с уровнями подземных переходов, старыми хранилищами, водными ходами, служебными туннелями и теми участками, по которым даже храмовые архивы давали противоречивые сведения. Здесь не было храмовой торжественности, но и обычным штабом это место назвать было трудно. карты соседствовали с расчётами Машины, списками пригодных носителей, отметками лекарей, схемами потоков и перечнем людей, которых должны были доставить в ближайшие дни, словно оборона острова, работа призывного зала и судебные решения Церкви стали частями одного механизма, где каждая шестерня подгоняет другую.

— Шардал не сможет установить блокаду зимой, — сказал Аврел, когда Патриарх подошёл к столу. — Они это понимают не хуже нас. Сейчас они будут готовить подступы, опорные пункты, воздушные базы, пункты дозаправки, ремонт, связь, маршруты авиации, а также людей, готовых войти в храмовый район после подавления внешней обороны. Флот подойдёт позже, когда штормовой сезон начнёт отпускать море или, когда они получат погодное окно, достаточное для первой операции.

— Мы готовимся к тому же сроку, — сказал Патриарх.