После брака. Не предают любя (СИ), стр. 51

— Как хочешь. Мне сорок с лишним лет. Если время выбора пришло, то я его сделал.

Я проводила его в спальню Кристины, свежее белье было застелено, и дочка уже вышла из того возраста, когда глупо все раскрашено в розовые тона, поэтому Арс чувствовал себя в своей тарелке. Когда я собиралась уйти, он перехватил меня за запястье.

Долгий молчаливый взгляд.

И немного непонимания.

— Как долго ты будешь в Черногории?

— Я могу вести практику из любой точки мира. Для меня это не такой важный вопрос.— А потом, вздохнув, потёр подбородок. — Я хочу квартиру в этом доме.

Я развела руки в стороны.

— Можешь облезлого соседа подвинуть, у него вечно какие-то глупые фразочки по поводу того, что твой сын очень общительный.

И вот здесь то стало понятно, что он я сильно глупила тем, что четыре года сын не знал своего отца. Потому что на глупую фразу соседа о том, что, «ой, у вас такой мальчик, всех залюбит» Арс тут же показал языкатому мужичку как в случае чего может любить папа этого мальчика битой и клюшкой для гольфа.

— Расслабься, я ему уже приворот на понос и мигрени сделала.

И что-то скользнуло в глазах Арса, похожее на животный интерес, что-то что я видела всю неделю в Москве. Но я все-таки вышла из спальни.

Осторожно улеглась с краю кровати. Макс вертелся. И зевал постоянно. А когда через часа четыре Крис, простонав, открыла глаза, то я по инерции тоже подорвалась, но дочка, сев в постели, тихо протянула.

— А куда это наш партизан сбежал?

И только сейчас я поняла, что Максим не спал с нами.

— А что это блинчиками пахнет?

Я, натянув на себя длинный халат поверх пижамных штанов и топика вышла в коридор. Услышала разговоры приглушённые, тихие. И, прокравшись, застыла на пороге кухни.

— Но самое противное, хуже, чем сладкая картошка это действительно сладкая картошка, — наставительно объяснял Ворошилов, глядя на сына и качая головой. — Это батат. Мерзость редкостная, даже как картофель фри, она плоха…

— Правда? А давай попробуем! — Вторил ему Макс и Арс, усмехнувшись, кивнул.

— Попробуем.

Я словила несколько сообщений от Ильи о том, что у него все в порядке, о том, что загнал в квартиру клининг, и о том, что документы все передал.

Улыбнулась, понимая, что в эффекте последней встречи тоже стоит точка.

А ближе к вечеру, когда Арс соизволил прогуляться по нашему небольшому району на выходе из квартиры нам попался тот сосед.

— О, путешественники вернулись, и наш милый общительный мальчик тоже.

У Ворошилова закаменело лицо.

— И папа милого общительного мальчика тоже приехал. Отчаянно желает приватно пообщаться. — на чистом английском произнёс Арс, пугая самой интонацией.

Сосед смутился, постарался перевести все в шутку, хохотнул, взмахнул рукой и скрылся за дверью квартиры.

Я покачала головой, глядя на Ворошилова. А тот почему-то слишком по-мальчишечьи возмутился, махнув рукой в сторону квартиры на противоположной стороне.

— А чего он как этот?

Арс действительно остался в Черногории и, что немаловажно, умудрился купить квартиру в нашем доме. Все это произошло примерно за месяц.

Но уже через пару дней после прилёта мама захотела, чтоб мы приехали в гости, и Арс напряжённо глядел на меня, когда начались сборы.

— Если ты хочешь познакомиться с бабушкой и дедушкой своего сына, то, мне кажется, тебе стоит сменить треники на льняные брюки.

У нас не было с ним ничего такого, о чем могли бы рассказывать менестрели, либо писалось в дамских романах, нет. Мы как-то умудрялись контактировать и сосуществовать в состоянии родителей Макса. И по лицу Ворошилова было понятно, что поехать-то он хочет, но что-то его останавливает, и уже буквально через полчаса после этой фразы развернулся какой-то армагеддон: Ворошилов с кем-то разговаривал по-английски, ходя вдоль гостиной и что-то переспрашивая, а потом за нами приехала все та же машина, только на этот раз она была забита. Мы с трудом умудрились разместиться рядом со здоровым букетом цветов и какими-то коробками и пакетами, хотя часть была погружена в багажник.

— Ты ограбил ближайший молл?

— Да, — рыкнул Ворошилов и покачал головой, — так и знал надо было машину больше брать.

Мама с папой встретили нас с распростёртыми объятиями и очень сильно застеснялись, увидев Ворошилова.

— Я с вами уже знаком. Здравствуйте, — произнёс ровно и воспитанно Арс, протягивая маме тот невозможный букет, из-за которого мы ехали, словно кильки в банке.

Мама засмущалась, порозовела, стала моложе лет на пять, папа, заметив такую трансформацию, нахмурил брови и, Арс, шагнув вперёд, протянул руку для рукопожатия.

— Арсений, очень приятно познакомиться.

— И нам. — пряча усмешку, ответил отец, и в этот момент водитель стал заносить коробки и пакеты.

— Ой, господи, господи, а что это происходит? — Заохала мама.

Арс, слегка отступив от двери, признался:

— Подарки. В честь знакомства.

— Господи, ну мы же не готовы, мы же ничего…

— Нет, все хорошо. Мне очень важно, что я сегодня оказался здесь, я очень благодарен тому, что у меня есть сын.

Этот поломанный мальчишка научился всему. Научился правильно себя вести, научился производить впечатление. И как-то было в этой ситуации странно наблюдать за тем, что он не научился любить.

Мама, раскрасневшись, повела всех к столу, рассказывала о том, какие сегодня пирожки. Макс с деловитым видом надкусывал каждый, а зацепив с повидлом, которое воспринял за картошку и посчитал, что она тоже сладкая, передал Ворошилову, тот усмехнулся, и я пристально пронаблюдала за тем, как он доедает этот маленький пирожок.

Он его чувствовал как своего сына.

Он его не делил, моё, не моё.

Все целиком было его.

Я знала, что многие отцы не доедают что-то за детьми, психуют, брезгуют и вообще ведут себя слишком по-свински, но нет, Арс не отделял себя от Макса, это его продолжение, смысл и гордость.

— Олеся, Олеся, — заведя меня в кухню, шептала мама, переставляя салаты с полки на полку и думая, какой принести сейчас к столу. — А это что, это как?

— Я пока, если честно, сама не знаю как, но мне показалось правильным, что Макс знает своего отца.

— Такого отца грех не знать!

— Не обольщайся, — покачала головой, и мама толкнула меня локтем в бок.

— Он ведь приезжал, Олеся, он ведь искал, я знаю, что жалеешь.

— Не знаю, — честно ответила я и пожала плечами, опираясь о подоконник. — Я иногда не совсем поступаю правильно и мудро.

— А что по поводу…

— По поводу Петра даже не думай. Произнесено было все то, что копилось на протяжении этих пяти лет, и расставлены все точки, которые мы пропустили во время развода, так что…

— Так что этот господин Ворошилов влюблён не только в своего сына, — медленно заметила мама, и я покачала головой. — Олеся, поверь старой взрослой женщине. Когда не любят абсолютно без разницы, кто родил, как родил, и только когда душу погребает под тяжестью любви, тогда готов принять абсолютно все. Плохое, хорошее, глупое или умное.

И слезы на глазах, потому что в какой-то момент я ловила себя на том, что готова принять наверное, любого Ворошилова с его загонами, странностями, жёсткостью и циничностью, грубостью, граничащей с насилием моральным, просто потому, что даже несмотря на это, я чувствовала себя в безопасности.

Это, наверное, было очень неправильно, примерно как стокгольмский синдром, но ничего поделать с этим не могла.

И да, через месяц арс переехал в свою квартиру, и Макс теперь, когда ему очень сильно хотелось повидаться с Ворошиловым, дёргал то меня, то Крис, чтоб его проводили. У нас был очень благопристойный дом, но путешествовать самому по подъезду еще было не разрешено.

В одну из тёплых ночей, когда Арс, спустившись, нёс на руках Макса, я улыбнулась, покачала головой.

— Ты его совсем замучил…

— Я его не мучил, мы учились боксировать.

Арс прошёл в мою спальню и уложил сына.