После брака. Не предают любя (СИ), стр. 28

Одна вскользь брошенная фраза и Макс по другому начинает реагировать. И таких фраз будет достаточно. Седовласый сосед по лестничной площадке в наших апартах, как-то бросил о том, что у вас мальчик такой, что прям всех залюбит. И Макс долго спрашивал, что это означает. А на следующий день, на площадке, вёл себя по другому. Старательно обходил все детские компании. Потом он перестроился, стал прежним. Но сам факт того, что это отложило отпечаток, было не убрать.

Как и не убрать мою недовольную физиономию каждый раз при встрече с соседом.

И таких фраз брошенных отцом, могло быть безумно много.

Поэтому, когда я задавала себе вопрос: а правильно ли я поступаю, лишая ребёнка отца, я не могла найти ответ.

Максим, потянувшись, широко зевнул и направился в сторону ванной. Я вернулась к разговору с Арсом, понимая, что не отвяжется.

– Объясни мне, чего ты хочешь?

– Я хочу встретиться. Я хочу поговорить, как два взрослых человека. – Интонация менялась. Скорость была выше.

– Мы с тобой не можем, да, это обсудить по телефону?

– Нет, Олесь, мы с тобой не можем это обсудить по телефону. Потому, что одним богам известно, когда ты в следующий раз соизволишь взять трубку. А я все-таки тот человек, который свято верит в то, что я принёс тебе безопасность. И нападать на тебя я не собираюсь. И скажи спасибо всему тому времени, которое было с Москвы до сегодняшнего дня, что я держал себя в руках. Поверь, это крайне сложно сделать, когда у тебя эмоции бушуют через край. Но ты понимаешь, если дама решила, что нет, значит нет. И не потому, что тебе наплевать, а потому, что ты не хочешь усугубить, напугать и оттолкнуть. Приедь ко мне.

И фраза – не приглашение, а констатация. Он не звал, а ставил перед фактом.

– Я к тебе не поеду. Если тебе необходим так сильно разговор, то мы с тобой всегда можем пересечься где-то в городе.

– Я не пересекусь с тобой в городе. – Замечание, брошенное в колодец, эхом разнеслось у меня по голове.

– Почему?

– Потому, что не хочу.

– А я не хочу с тобой оставаться наедине. Потому, что не факт, что у тебя останется то ощущение, что ты не должен нападать, когда у меня не будет никакой фактической защиты. Не в виде прохожих, ни в виде официантов. Никого. А терпеть то, что было в моём браке, я не намерена больше.

Кто-то мог сказать, что я излишне нагнетала, но на самом деле нет. Мало кто сталкивался с тихим ласковым абьюзом. И мало кто находился в моей шкуре, когда не понимаешь: правильно ты поступаешь или нет. Когда в голове три десятка вариантов на ту или иную ситуацию. Как это было с Петром. Хотела его – брезгливо поджимал губы. Не хотела его – обижался, говоря, что он для меня ничего не значит. Проявляла инициативу – он лежал бревном. Лежала я бревном – он психовал и раздражался.

Я устала от эмоциональных качелей. Я только последние лет пять научилась принимать себя такой, какая я есть.

Осуждение это всегда легко. Но прежде чем судить, надо пройти дорогу человека в его сапогах.

– Я не могу появиться в городе. И не от того, что мне что-то мешает. А, скажем так, некоторые особенности твоего последнего желания наложили на меня отпечаток.

Я нахмурилась, не понимая, о чем говорил со мной Арс.

– Поэтому приедь ко мне. Если тебе нужно моё честное слово, а ты прекрасно знаешь, что я своё слово держу. Я тебя и пальцем не трону, пока ты не станешь об этом умолять. И просьба со звёздочкой – приедь с моим сыном.

В этом диалоге с Арсом я чувствовала себя за карточным столом, а напротив меня шулер. Но я понимала, что откладывать ход уже бессмысленно. Если он, как обещал, даст мне фору в виде недели, это будет самым лучшим образом для моей ситуации.

И ведь надо было именно в этот раз, когда столько событий и столько действий необходимо было приложить во время поездки в Россию, встретиться с Петром.

Вот, что мне не сиделось тихо дома?

Да потому, что устаёшь. Потому, что хочется услышать русскую речь, зайти в тот или иной магазин и осознать вдруг, что особенности менталитета много значат. Я скучала по дому очень сильно. Это родителям было хорошо, когда у них ограниченный круг общения и он больше сводится на семье. Но мне тяжело. Я общалась по видеосвязи с подругами. Я толком не завела каких-то близких отношений с соседями, либо с матерями своих воспитанников. Не было ничего такого.Я хотела к той же самой Наде Стрельцовой приехать. Я очень хотела просто быть дома.

Наверное поэтому меня по приезду в Россию всегда так несло сюда сходить, туда сходить, это посмотреть, здесь отметиться.

– Адрес. – Холодно произнесла я и качнула головой, сама не веря в то, что я на это решилась. Но лучше решиться, чем бегать всю оставшуюся жизнь.

К Ворошилову я поехала в районе семи вечера. Илюха остался с Максом. Они включили какую-то видеоигру и поэтому из зала доносились то вопли, то писки.

Уходя, я уточнила у сына:

– Не надо ли нам ждать гостей?

Но Илюха пожал плечами.

– Не знаю.

Я знала, что у него были отношения, но он очень тщательно скрывал их статус.

К дому Ворошилова подъехала в состоянии тихой паники.

Хотя чего паниковать?

Все, что можно было показать, Арс мне уже показал.

Когда я поднялась на этаж, где опять-таки по привычке была всего лишь одна квартира, видимо Ворошилов не выбирал другие жилые комплексы, то стучала в дверь затаённо и тихо, в надежде на то, что он не услышит.

Но он услышал. Дверь открылась и он даже не посмотрев на меня, развернулся и пошёл в сторону коридора. Я успела разуться и двинуться следом. В квартире было светло, но Ворошилов зачем-то задвинул тяжёлые, толстые шторы формата блэкаут.

А когда мы оказались в его кабинете, то вообще сел в тень так, что мне были видны его руки, которые приблизились к краю стола. Широкая ладонь, с аккуратными нитями вен на запястье, вспорхнула и из ящика стола появилась коробочка.

Чёрный глянец, похожий на идеально отглаженный камень.

Коробка открылась, показав бархатное нутро, на котором лежало колечко, усыпанное бриллиантами.

– Ты выйдешь за меня замуж.

И это был опять-таки не вопрос.

Глава 34

Пётр.

– Два лимона я спишу на благотворительность семьям малоимущих оперов. – Произнёс недовольный, садясь в машину.

Гончаров покачал головой и заправил манжеты под рукава пиджака.

– Это очень хорошая сделка. В любом случае намного лучше, чем судебное разбирательство и всё дальнейшее.

– А как они это устроят? – Без любопытства просто уточнил я, чтобы заполнить паузу.

– Потеряют заявление, потеряют записи камер видеонаблюдения. И вообще, откровенно говоря, никто ещё никогда не отказывался от денег. А те, кто отказывались, значит, им предлагали просто очень мало.

Марун сузил глаза, и я уточнил:

– А что думаешь по поводу Ворошилова?

– Ничего хорошего. Вы и так давно знаете, что меня все дела, которые он ведёт, безумно триггерят. Просто из-за того, что кто-то обходит закон, а кто-то его имеет. А это некрасиво так поступать с тем орудием, которое тебя кормит. Его надо уважать в первую очередь.

Я потёр подбородок, а потом задал ряд вопросов относительно международного права и регистрации новорождённого ребёнка.

Так выходило, что в любом случае мальчишка должен был быть записан на меня, и в этом я видел единственную соломинку, позволяющую мне вернуть Олеську в семью. Но она же в конце концов не безумная и понимает, что ребёнок не может расти без отца. А каким бы я не был дерьмовым мужем, отцом я всегда был хорошим.

А здесь больно пёрышко щекотнуло ребра, намекая на то, что я знать не знаю, как там Маришка. Матюгнулся и понял, что надо решить вопрос с Региной.

Отпустил Гончарова, предварительно показав ему записи. Он пожал плечами и заметил:

– Ну, это ни о чем не говорит. Но в качестве профилактики я бы рекомендовал вашу сударыню куда-нибудь подальше запрятать. Просто чисто в назидание. Ничего фатального она не сделала, ничего важного она никому не слила. Вся эта информация почти всегда есть в общем доступе. Так что здесь просто сам факт крысятничества неприятен.