После брака. Не предают любя (СИ), стр. 27

Каша была на воде, и Макс недовольно хмурился, размазывая овсянку по тарелке. У меня оставалось не так много дел дома. Я планировала разрешить их в ближайшее время, чтобы не мозолить глаза никому.

Но только после обеда хриплый голос на том конце провода подписал мне приговор.

– Твои желания кончились. Я хочу видеть своего сына.

Глава 32

Пётр

Я швырнул трубку и посмотрел на сбитые костяшки пальцев.

Приехать в отделение.

Вот гнида, гнида, какую только поискать, этот Ворошилов.

И ведь самое что интересное, как он так умудрился?

Я почти был уверен, что он все мне врал, ему для чего-то нужна была эта драка.

Только для чего — я не понимал.

И вообще все эти его пасквили, которые он мне пихнул в лицо…

Вот гнида, у меня других слов даже не находилось, и этот человек был рядом со мной на протяжении долгих лет. Этот человек, которому я доверял не только свои бабки, но и достаточно часто свою жизнь в плане того, что кто мне ещё сможет гарантировать те или иные премиальные условия по сделкам, как не Ворошилов?

Нет, я понимал, что в отделение заскочу. Если этот паразит умудрился ещё выцепить съёмку с камеры наблюдения, которая была во дворе, то тогда понятно, что вариантов то особо у меня нет. Но ведь тогда выходило, что не все так просто, правда? Тогда ведь выходило, что он действительно Олеську в Москве черт пойми как развлекал.

И от этого почему-то жгучая злость поднялась со дна души.

В момент, когда мы разводились с Олесей, я ей говорил о том, что любовь ушла. Да, любовь в том плане, что влечение, страсть, что-то вот такое вот более приземлённое, что ли, пошляцкое. Оно все исчезло, но другая любовь, которая заключалась в заботе, в нежности, в благодарности, в отзывчивости она у меня никогда не исчезала, поэтому я не хотел разводиться, поэтому мне было тяжело отпустить Олесю.

Почему, когда одна часть любви угасает этого никто не понимает.

Невозможно хотеть одну и ту же женщину на протяжении двадцати, тридцати, сорока лет. Это нормально, что в какой-то момент получится так, что что-то эротическое в отношениях исчезнет, но это не говорит о том, что в этот же момент исчезнет и что-то глобальное, что-то безумно важное.

Олеська мне двоих детей родила, и, наверное, третьего. Только я все никак не мог определиться по срокам и нормально посчитать. Если она уходила от меня беременной, то как ни крути, там должна была появиться пометка о том, что это мой ребёнок, но нет. А я мог голову дать на отсечение, что Олеся не из тех баб, которые после развода прыгают в чью то другую койку.

Нет, на одном из последних заседаний она была похожа на серую моль, и мне отчаянно больно было смотреть на неё. Ведь я же с ней пытался договориться. Я же пытался объяснить ей, что я её не бросаю, что я хочу сохранить, то, что у нас сейчас есть, что у нас может появиться в будущем, но нет, Олеся своей упёртостью была похожа на барана, ни черта не видела. И после того, что вывалил на меня Ворошилов, я уже вообще не знал, о чем думать, на что надеяться и как к этому ко всему готовиться.

Но слава Богу, Ворошилов был не единственным моим юристом у меня. Если честно, их целый взвод, потому что-то один, то третий, то пятый, то десятый, кто-то по корпоративному праву, другой по международному, а Ворошилов он всегда привлекался на самые значимые сделки, на что-то безумно важное. Он был моим личным юристом.

Почему-то вспышками в памяти всплывало то, как буквально лет десять назад в каком-то баре Арс хлопал меня по плечу.

— Да ты не ссы, Петруха, мы с тобой выкарабкаемся из любого…

То есть насколько надо быть бесчестным, чтобы после такого лезть под юбку к моей жене.

Я психанул и позвонил Гончарову. Он был как раз-таки связан с уголовкой.

— У меня беда, — медленно произнёс я в трубку.

— Что случилось?

Я вкратце обрисовал ситуацию и уведомил, что меня ждут для диалога.

— И ваши подозрения?

— Ну, мои подозрения, что там камеры наружного наблюдения висели.

— А зачем вы тогда так себя вели? Все же можно решить банальным диалогом…

— То, что было вчера, нельзя решить диалогом, Марик.

Имя-то какое дебильное, Марун Всеволодович Гончаров.

Марун! Марун, твою мать!

Я поджал губы и хлопнул ладонью по столу.

— Хорошо, давайте подъедем, разберёмся.

На меня смотрели как на идиота и припадочного в одном флаконе и показали видео.

Да-а-а… чудесное видео, так смотрел бы и смотрел, как раз за разом морда Арса на камерах меняется от моих ударов, до чего же приятное зрелище.

— То есть вы сами понимаете, что в этой ситуации…

— Нет, я ничего не понимаю, — холодно произнёс я. И Марик, вздохнув, вытащил кипу документов.

— Давайте мы немного по-другому рассмотрим эту ситуацию, мой клиент приехал к жене, которая родила ему ребёнка в разводе, надеялся на диалог. В этот момент появляется вот этот господин… — взмах руки на камеру.— И вы сами видите, что здесь была провокация, здесь не было самообороны. Здесь была провокация, мужчина желал этой потасовки…

— То, что вы называете потасовкой, в другом случае называют мордобоем.

Я сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. Марик, наклонившись вперёд, медленно произнёс следующее:

— В любом случае, то, что показано на этих съёмках, очень сомнительно, мы хотели бы ознакомиться со всеми претензиями поближе. Для того, чтобы знать, как на это реагировать. Вы не могли бы нам дать немного времени?

Следак вскинул подбородок и провёл пятернёй по сальным волосам, но все же вышел из кабинета.

Марик наклонился ко мне и тихо произнёс:

— Чтобы камеры ни черта не зафиксировали — много денег.

Я глубоко вздохнул.

— И никаких дел?

— Я договорюсь.

— Ну, договаривайся, — тяжело выдохнул я и встал со своего места, вышел в коридор, качнул головой в сторону кабинета следователя, и тот занял моё место.

О чем шел разговор, я слабо представлял, но и понимал, что мне сейчас присесть, как бы вообще не с руки. Настолько не с руки, что за то время, пока я буду самые элементарные пятнадцать суток куковать в обезьяннике, Олеська умудрится свалить обратно в Будву, и даже если я поеду за ней в Черногорию, однозначно, из этого ничего хорошего не получится. Потому что там мои действия будут трактоваться иначе, потому что там она в принципе, может постоянно уходить от контакта. В конце концов, я не весь город знаю, чтобы носиться за ней.

Можно было бы, конечно, спецов дёрнуть, но что-то я подозревал, что Олеся тоже одного определённого спеца дёрнет.

И когда Марик вышел из кабинета, я насуплено посмотрел на него.

— Ну что, что скажешь?

Гончаров провёл кончиком пальца по носу и как-то слишком натужно вздохнул.

Глава 33

Олеся.

Я посмотрела в своё отражение в большом кухонном окне и заметила:

– А мне казалось, что у желания не бывает срока годности.

– А мне казалось, что это бесчестно, Олесь. – Слишком спокойным и мягким тоном сказал Арс так, что я растерялась.

Потому, что все наше общение сводилось к тому, что он на меня рычал.

– Давай мы посмотрим на ситуацию с другой стороны. – Более деловитый тон, более плавная речь. – Я тебе ничего плохого не сделал. Я тебя не унизил, не оскорбил. Я хотел чего-то большего и лучшего. Возможно.

Мне иногда казалось, что Арс имеет такую дурную особенность, которая его в качестве дипломата погубила бы на корню.

Брошенные вскользь слова.

Вроде бы ничего значительного, но такой небольшой укольчик, намёк, акцентик.

Макс сонный протопал ко мне и обнял. Я посмотрела в его глаза – папины глаза. А ещё вот эта вот ласка, как у котёнка: сонная, нежная, отчаянно необходимая.

В какие-то моменты, когда меня сводило с ума от того, что я поступаю неправильно, я задавала себе обычный вопрос: а хотела ли бы я, чтобы моего сына воспитывал мужчина, в котором я никогда не была уверена? Если мужчина с женщиной поступает так, что она чувствует себя не самым лучшим образом, то что будет с ребёнком? А дети не понимают полутонов. Они не созданы для игр словесных.