Мир из собственных осколков (СИ), стр. 9

Машина резко сбросила скорость, что Марко даже уперся выставленной рукой в торпеду, позабыв, что его удержал на месте бы ремень, и остановилась. Так они и встали посреди дороги; кто-то обгонял их, громко сигналив, и Райнер включил «аварийку», чтобы избежать лишних проблем. Он развернулся к Марко, оставив одну руку на руле, а другой облокотился о кожаное сиденье.

– А ты хочешь этого? Разве тебе она так нужна?– спросил он.

И снова тот самый взгляд, как в ресторане, однако минимальность пространства салона, когда не на что отвлечь под естественным предлогом взгляд, вносила в момент смущающую интимность; слова, сказанные тихо, звучали оглушающе даже до момента, как до Марко медленно доходил заключенный в вопросе смысл. Однако он взял себя в руки, просто пожал плечами, словно ему все равно, и нет никакой разницы в исходе сегодняшних событий, он смотрел на трассу через лобовое стекло, на которое начали оседать крошечные капли мороси, еще не ставшей полноценным дождем, только пальцы сильнее затеребили пушистые нитки на зеленом помпоне. А ведь он не взял зонт… Какие глупые мысли.

Райнер хмыкнул, замечая, что Марко все же некомфортно, пусть он и старался вести себя максимально непринужденно, однако играть с ним в неуклюжие подростковые игры не хотелось; Браун взял его за подбородок и повернул веснушчатое лицо к себе; пальцы на шапке вмиг разжались, Марко вздрогнул, сразу забыв напрочь про испортившуюся погоду и объезжающие их машины.

– Ну же. Скажи, что в тот вечер я не ошибся в своих догадках и не зря затеял все это,– голос Райнера перешел почти на шепот под самый конец фразы, но Марко казалось, что он лишь становился громче.

Больший эффект, чем недавнее «нет» Райнера, произвело его собственное «да».

От необычных глаз с золотистым отливом было не оторваться; Марко тонул в них, словно в затягивающей в себя трясине, держать взгляд стало проще уже спустя мгновение, уже когда понял все. Он еще долго и не раз будет вспоминать, что в его жизни все происходило быстро и стремительно, а на признания не уходило много времени и предварительных размышлений. Хорошо это или плохо – Марко тоже не знал точно, однако в тот самый момент ему было глубоко все равно; дыхание сохраняло свои размеренность и спокойствие, но сердце забилось как бешеное, когда Райнер придвинулся ближе и, наклоняясь к нему так близко, что тело бросило в жар, произнес:

– Тогда, поехали?

Ответом он мог предоставить только кивок. Мир вокруг всего за минуту перевернулся с ног на голову; Марко поймал себя на мысли, что не знает совершенно, что делать и как вести себя – впервые в жизни судьба свела его с человеком таким же, как он сам, который все понял вмиг на том вечере, увидел в нем такого же. Эта минута казалась ему самой прекрасной в жизни за все семнадцать с небольшим лет.

Это потом уже выяснилось, как бы невзначай, что никакого глупого и такого несуразного условия не было – Райнер уже давно поставил свою подпись на договоре, просто их совместное решение с отцом Марко, что нерадивого сына можно будет вытащить на свидание таким способом, понравилось обоим. Разумеется, у каждого из них были свои планы, но Ботт-старший ни о чем не заподозрил. Отец не говорил, что сын гей, однако как-то в непринужденном разговоре отметил, что отпрыск не общается с девчонками, хотя и симпатичный, вот сидит сутками за учебой, занимается какими-то своими делами, и все тут. Совершенно без задней мысли. Неизвестно, о чем подумал Райнер, услышав описание юноши, вытаскивая слова из собеседника в непринужденной манере здорового любопытства, однако упросить показать его фотографию, промелькнувшую случайно перед его взором в бумажнике, труда не составило. Позже Райнер сказал, что взял с собой сестру в страну и может захватить ее на следующую встречу, если Ботт-старший все же вытащит на это дело и самого Марко. Разумеется, он промолчал о том, что сестра была не нужна вовсе, и присутствие парня вместе с ними было для того, чтобы увидеть иное. Что и получилось в результате.

– Мне показалось забавным то, как ты ее рассматривал – будто изучал. Однако больше мне пришлось по душе, как ты смотрел искоса на меня, думая, что я не увижу. Знаешь, у тебя милые веснушки, краснеешь ты еще прелестнее,– сказал он, но это было сказано так по-мужски, без ненужного умиления и жеманства, что у Марко не сложилось впечатления, что с ним обращаются, как с девчонкой – он продолжал чувствовать себя парнем. Счастливым парнем, у которого сбывались мечты – так внезапно, оттого и сладко.

На самом деле он буквально балдел с голоса нового знакомого, такого низкого баритона с хрипотцой и акцентом, балдел от всего образа в целом, как и полагалось в первых зарождающихся отношениях лишь в семнадцать лет. С любопытством слушал иностранную речь, когда Райнер отвлекся на звонок, вслушивался в эти слова с твердыми согласными, смотрел на зажегшуюся огнями набережную реки и окружающие их ровными рядами небоскребы, пряча улыбку в складках шарфа. Райнер не мог не заметить этого: ловким движением дернул ткань вниз и улыбнулся тоже, жалея, что уже было темно, и он не мог увидеть вновь этой россыпи точек на коже, порозовевшей не то от ветра, треплющего темные волосы, не то от какого-то еще, так не желающего покидать Марко, чувства. Нет, то еще была не любовь – другое, что могло предшествовать этому чувству, кое впервые в жизни имел перспективу разделить с кем-то.

Даже галантность, которая проявлялась по традициям лишь женщинам, получалась нисколько не уничижающей, когда в самом конце вечера, уже грозящего по времени перерасти в темную ночь, Райнер в машине взял руку Марко в свою и, крепко сжав, коснулся губами холодных обветренных костяшек. Марко замер от неизведанного доселе ощущения чужих губ пусть и всего лишь на руке, а Райнер ловил каждую реакцию на его лице: вот приподнялись брови, распахнулись глаза, он явно прикусил губу изнутри, а как ощутимо забился пульс на запястье! Какой отзывчивый…

– Папке ничего не говори,– сказал Райнер, поглаживая большим пальцем косточку на его ладони.– А знаешь, почему я попросил его, чтобы ты позвонил мне?

Марко пожал плечами – думать он не хотел, хоть и любил, но только не сейчас.

– Чтобы после того звонка сохранить твой номер. Право слово, не брать же мне его у твоего отца – согласись, получилось бы слишком странно. А еще я думаю им воспользоваться, если ты, конечно, хочешь. Мне стоит сделать это?

– Не имею ничего против. Я буду ждать,– признался Марко, мягко улыбаясь.

– Приятно слышать. У тебя мой номер тоже должен был сохраниться, так что не стесняйся, хотя подобная эмоция тебя очень красит.

Эту эмоцию на тот вечер он исчерпал с лихвой, которую Райнер, казалось, прилагал все усилия, чтобы вызывать снова и снова. Рядом с ним находиться за эти часы стало свободнее и непринужденнее, пусть он и все еще испытывал отголоски скованности, думая, что по неосторожности мог что-то испортить или повести себя не так. Однако не похоже было по поведению Райнера, что Марко все же допустил какие-то осечки.

В конспирации было тоже что-то аналогично приятно будоражащее: его высадили за несколько кварталов от дома, по понятным причинам не желая подъезжать ближе. Марко захлопнул дверь с сожалением, что вечер кончился, а также с надеждой, что в какой-то из следующих все повторится.

Пусть родители ждали, пусть и отец рассказал все матери, пусть его улыбка, которую он все пытался скрыть, была расценена совсем неправильно. Марко, промямлив ответом на вопрос, что все прошло «нормально», поплелся наверх к себе в комнату, отголосками слыша, как отец воодушевленно вещал матери о своей правоте и победе.

– Я же говорил: не хватает просто хорошей девушки! Каких он там видел на прежнем месте и успел повстречать здесь? Так засиделся бы, еще чего выдумал…– голоса уже становились совсем глухие из-за расстояния; он открыл дверь в комнату и плюхнулся на кровать, усталый и довольный – ему было уже все равно.

Изменения в поведении родителей были налицо: Марко замечал это и понимал, что они словно возвращались в прошлое, в жизнь до того, сорвавшегося некстати с губ, признания. Если это устраивало их, то устраивало и его – он не хотел испортить идиллию снова – пусть думают обо всех месяцах этого временного промежутка как о подростковой путанице. Ведь он-то знал правду, знал ее и Райнер, а больше никому и не следовало.