Мир из собственных осколков (СИ), стр. 39
Кто-то из пациентов жалуется в тот же день Ханджи, что лично видел, как «позорник Кирштайн варварски разоряет клумбы», на что она пожимает плечами и заявляет, что пионы все равно скоро отцветут, и придется вызывать садовников, чтобы те убрали стебли и выкопали луковицы. Позже приходит жалоба, что пионы слишком сильно пахнут, на что Ханджи опять заявляет, что ароматерапия полезна как для физического, так и для психоэмоционального состояния пациентов, и что ее практикант прав и тут. Ругань голосов ее и Ривая стоит знатная, но Ханджи это словно саму забавит, особенно потому что Пиксису нет до этого никакого дела, а сам Ривай раздражается еще больше от того, что его пусть и разумные доводы просто сотрясают воздух. Ханджи подмигивает Марко, и в тот момент он впервые теряется и краснеет перед ней, осознав, что та все понимает и знает. Она сама счастлива, что ее самый исключительный пациент наконец-то начинает делать первые полностью самостоятельные шаги после аварии. Наверно, даже больше, чем когда впервые пошли сами ее собственные сыновья. Марко пытается спрятать от нее и, главное, от стоящего в этот момент в нескольких метров от него Жана невольную улыбку; от этого кожу на лице больше так болезненно не тянет, а в груди словно разлетается рой бабочек. Наградой ему служит не только осознание того, что его нога снова возвращает чувствительность, но и то, что в конце короткого пути, длиною в несколько шагов, его крепко подхватывает рука Жана. Марко пару раз жульничает и иногда делает вид, что равновесие подводит его, но лишь под самый конец, совсем рядом с Жаном: лишь бы лишний раз прислониться к его груди и крепче обхватить ладонь, чтобы ненароком переплести пальцы.
Они проводят друг с другом все больше времени, вопросы про то, есть ли у Жана какой-то нормированный график, особенно после странных желаний работать в ночь, остаются без четкого ответа. От Марко не утаивается и то, что Жан день ото дня выглядит более усталым, что на его щеке алеет большая ссадина, от которой тот отмахивается и только бахвалится. Марко подозревает все больше и больше, что у него стали появляться тайны, которые он неумело пытается сохранить в секрете, это заставляет приглядываться особенно пристально, хотя сам Жан снова старается сиять рыцарскими доспехами, и скрыть от его взгляда за их сиянием нечто, затаившееся за растеряным взглядом. Марко не лезет в душу. В конце концов, у Жана семья, друзья, большой дом – полная чаша, он надежно защищен от всех неурядиц и может решить все свои проблемы, хотя так хочется, чтобы тот доверился и ему.
Жан часто засыпает у него прямо на кровати, прислонившись щекой к ногам под одеялом, как к подушке, когда засиживается допоздна. Марко никогда его не будит, даже не обращает внимания на других соседей по палате, что в полумраке косятся на них и рассматривают. Но они молчат, все до единого. Кто-то понимает, кто-то – нет, но комментировать никто не осмеливается. Ни то потому, что слишком хорошего отношения к Марко, ни то потому что слишком темпераментен Жан. Но в такие моменты, когда никто не видит, ночью Марко ласково перебирает его отрастающие волосы, пока не засыпает сам с их мягким ощущением на пальцах и почти полным спектром ощущений тяжести головы Жана на ноге.
С больничной койки так тяжело помогать и быть соучастным, и это все больше и больше мотивирует раз и навсегда подняться с нее, последовать за ним в его мир, за Жаном, стать его частью. Мотивация нарастает с каждым днем, что наполнены совместными посиделками, общением, чтением, даже игрой в шахматы, и мелочами, что наполняют жизнь особым значением. В этих днях можно прижиматься плотнее к надежному плечу при осторожной ходьбе, радоваться, что нога работает все лучше, но и сожалеть, что больше не может оказаться на сильных руках, в которых можно прижаться к ровно вздымающейся в такт к быстрым и уверенным шагам груди.
Скамейки в тени в этот вечер заняты, Жан недовольно хмурится, Марко быстро соображает, что у него на уме, едва прослеживает траекторию его взгляда.
– Не надо, пусть сидят. Облака скоро придут,– он натягивает белый рукав халата, за который так цеплялся, пока они медленно преодолевали путь от палаты наружу во двор вместе.
– Прямые июльские лучи не пойдут на пользу твоей коже,– с неприсущей ему никогда до этого почти профессиональной серьезностью заявляет тот в ответ.– Когда там твои облака еще доползут, и эти маразматики уйдут.
Жан усаживает его на свободную скамейку, встает перед ним, заслоняя собой солнце. Оно вспыхивает золотым нимбом в светлых волосах, засвечивает контур фигуры в контрасте с тенью. Марко невольно задерживает дыхание, задерживает взгляд, задерживает в голове эту картину, которую будет помнить до конца своих дней – золотые лучи с каждой тянущейся секундой отпечатывают ее в сознании и освещают самые темные закоулки его памяти, выжигая все черные мысли и грызущие изнутри чувства.
Он влюбился окончательно и бесповоротно; лишь бы только этот свет грел, как можно дольше, не обжигал, не спалил изнутри дотла. Если раньше Марко хотел, чтобы Жан просто приходил к нему, сидел на кровати и рассказывал о себе, теперь он совсем смелеет и наглеет, загадывая, чтобы тот остался навсегда в его жизни, принял его чувства, пусть не ответил, но просто бы принял. Но эта такая недосягаемая мечта, разрастающаяся под вседозволенностью потаенных мыслей и робкой надеждой. Дневник будет выслушивать все более и более смелые размышления, от которых взгляд, направленный тайком на Жана, будет порой становиться вожделеющим и алчущим до бесстыдных желаний.
– Что затих? Из-за… Брауна? – внезапно раздается над ухом вопрос.
– Что?.. Нет, конечно…
Жан добавляет быстрее, нежели Марко успевает открыть рот, чтобы стандартно закрыть тему:
– И правильно, он тебя все равно не достоин, я окончательно убедился в этом. Ты такой клевый парень, настоящий. Я откровенно не понимаю, как ты мог на него клюнуть и вообще найти что-то в нем: напыщенный какой-то, производит впечатление полного мудака. Хорошо, что вы расстались, правда.
Тут Жан ободряюще улыбается и протягивает ему руку, заметив освободившуюся скамью в тени. Марко же не думает больше о Райнере и о том, как Жан за одну мимолетную встречу успел собрать свое представление о нем; он только понимает, что этот свет будет в его душе даже в самой непроглядной темноте.
Деньги, занесенные заранее его бывшим любовником, быстро потратились, как и его собственные накопления. Марко называет про себя собственное поведение ребяческим, когда откладывает до последнего проверку банковского счета. Если так продолжится, то у него будут такие финансовые проблемы, из которых он сам уже не выберется. Да и стены вокруг осточертели, все, что его держит в них – это Жан. В Марко есть вера, что у него есть будущее, и его может показать именно он, этот невероятный по своей харизме и напору человек. Стоит бастионом между ними последняя и самая главная третья стена, две другие уже растолчились в пыль под ногами Жана. Ее Марко будет удерживать так долго, как только сможет; он пользуется говорливостью Ханджи, она ожидаемо случайно проговаривается обо всем, и Марко мгновенно понимает, что это его шанс.
Райнер инициировал их отношения, первым подошел к нему и Марло; на этот раз выбирает он. Его невольная улыбка скрыта в белой футболке Жана и темноте ночи зарождающегося первыми днями августа, когда он забирает с собой в новый этап единственного на всем жизненном пути человека, давшего ему силы построить заново новый мир из собственных осколков.