Мир из собственных осколков (СИ), стр. 10

– Я рада, что ты счастлив,– как-то приговаривала мама, вытирая посуду и ставя ее на металлическую подставку возле раковины, пока Марко внимательно изучал содержимое холодильных полок.– Не знаю, что произошло на том вечере, что там был за человек… И какого он пола, но мне приятно видеть тебя таким.

Он ничего не ответил, просто кивнул, забирая с собой в комнату пакет сока – даже не знал, что можно сказать. Наверное, все же слова не были и нужны: мама всегда была той, что понимала все и без них. Да и Марко все равно бы молчал – слова вновь могли едва все разрушить, возможно, она бы не отреагировала положительно, узнай, с каким мужчиной на самом деле хотел завязать настоящие отношения ее сын; отец тоже бы впал в ужас от желаний отпрыска.

Шло время, однако и сам Райнер не форсировал события, предлагая в не столь частые в связи с занятостью встречи совсем невинный досуг, ограничивался лишь поглаживаниями, которые с трудом можно было назвать интимными. Дальше не заходило. Марко льстило, что в нем видели прежде всего личность, а не мальчика для утех, но между с тем хотелось и нечто… большего, о чем он прямо и заявил.

– В паспорт свой давно смотрел?– ответный вопрос, скорее, был риторическим.

– Здесь возраст сексуального согласия наступает в семнадцать.

– Не знал бы я это, вообще к тебе бы не подошел. Мне не нужны проблемы в этой стране.

Марко не умел быть настойчивым в вещах, где совершенно не имел опыта; возникшие одно за другим вспышками обида и сожаление быстро сменились пониманием сложности их ситуации. Но с Райнером ему действительно нравилось просто быть рядом: проводить время вместе за какими-то обычными делами на его съемной квартире, разговаривать, даже положить просто голову ему на плечо, пока Райнер ковырялся в своих бумагах. В школе ему впервые становилось не до учебы: по сути дела, образ отличника шел ему на руку, ведь если он доставал телефон, чтобы поинтересоваться у Райнера, как у того дела, учителя воспринимали это как использование калькулятора, одноклассники тоже не придавали значения тому, отчего же это он так улыбался.

Однако сам Райнер, похоже, тоже отступал медленно и верно от своих убеждений, как и от мыслей о каких-то последствий для себя от связи. Нечаянное признание Марко, такое внезапное и неожиданное, что он никогда даже не целовался, дало трещину в выдержке: Райнер обнял его, кинул с колен в сторону ноутбук, притянул на освободившееся место Марко и сделал то, что тот хотел так долго, от чего пошла кругом голова, а мысли спутались; он отвечал совершенно неумело, но со всем чувством, что копилось в нем.

– Ты уже только что переступил одной ногой через условности, пожалуйста…– прошептал сбивчиво в его губы Марко, уже понимая, что хотел получить.

Райнер ему ничего не ответил, продолжая внимательно всматриваться в подернутые поволокой карие глаза, которые были совсем близко. Марко молча слез с его колен и направился в ванную; правда, когда его уже босые ноги ступили в душевую кабинку, а одежда ворохом валялась на полу, он понял, что совершенно не знал, что ему делать. В принципе, в теории все было ясно, но страх и волнение объяли тело и мысли; Марко включил воду и, теряясь в дальнейших действиях, смотрел, как по холодному мокрому кафелю кривыми зигзагами стекали тяжелые капли. Возможно, стоило взять и уйти, пока не поздно, что же он вообще творил и для чего? С Райнером желание полыхнуло, оно привело его сюда, а теперь, стоя под напором воды, Марко понимал свою окончательную растерянность до такой степени, что собственное поведение стало казаться инфантильным и ребяческим, совершенно иррациональным его вдумчивой личности.

Возможно, еще минута, и он сдался бы под гнетом собственных мыслей, выключил бы воду, ругая себя за беспечность, а уже потом… Но потом мускулистая рука легла на кафель возле его собственной; Марко вздрогнул, понимая, что находился в узком пространстве душевой не один. Происходящее он запоминал плохо: почему-то от волнения и учащенного сердцебиения, усугубляющегося высокой температурой воды, немного потемнело в глазах; обжигали и струи, и чужие пальцы на коже, круговерть тепла и ощущений затмила разум, почти полностью отключая его, тело стало словно не его, слушались лишь только губы, шепчущие имя, заглушаемое шумным потоком. Через минуты распаленный, разгоряченный и совершенно мокрый, Марко был кинут на кровать; Райнер навис на вытянутых руках сверху, рассматривая дезориентированного Марко под собой, убрал со лба и скул прилипшие к коже волосы, кончиками пальцев совсем мимолетно обвел овал лица. Марко не сразу понял, что неосознанно задержал дыхание, глядя во внимательно рассматривающие его золотистые глаза, так и не решаясь самому проявить инициативу в ответных касаниях, словно этот момент держался на дымке иллюзий, которая могла бы развеяться по правилам одним движением руки.

– Райнер…– с придыханием, чуть пугливо от мыслей о дальнейших минутах и от понимания, что он сделал выбор, а пути назад уже не было и не будет: это читалось в янтаре глаз напротив.

Он обещал, что вернется домой к десяти, но совершенно забыл обо всем под обжигающими ласками там, где доселе его не касался никто кроме него самого, выгибался, вжимаясь головой в уже промокшую насквозь подушку, и прижимался к сильному, разгоряченному не меньше его собственного, телу. Губы едва успевали что-то шептать бессвязное между требовательными и сминающими волю поцелуями, минуты с поразительной быстротой превращались в секунды. Даже сквозь зажмуренные от переполняющих его ощущений веки Марко видел золотистые глаза Райнера, рассматривающие его с таким чувством и желанием, что пальцы на ногах поджимались, а руки безвольно разжались, соскользнув с широкой мускулистой спины.

Лежа на сбитых и промокших насквозь простынях, ему почему-то казалось, что он распрощался с детством, тем самым глупым и невинным. Марко думалось, что с этого самого вечера он лишился чего-то ненужного и мешающего, приобретя взамен нечто, с чем бы вся жизнь пошла так, как он давно мечтал.

Райнер был рядом: протяни в сторону руку и коснешься его пальцев.

– Я люблю тебя,– пробормотал Марко буквально вырвавшиеся под напором чувств слова.

– Не мал ли ты еще говорить такое?– через мгновение после спросил Райнер.

– Нет, я говорю, что чувствую.

Райнер негромко усмехнулся, запустил пальцы во влажные и спутанные темные волосы на затылке Марко, ероша их еще больше; от подобного касания, лишенного интимного подтекста, то самое в груди вспыхнуло с новой силой, и Марко уверился в собственных словах окончательно.

– Именно. Но в семнадцать многое кажется тем, чем спустя годы казаться уже не будет, понимаешь?

В ответ Марко издал неопределенный звук, должный был выражать несогласие. В груди стало тепло, а рука Райнера спустилась из волос к шее, приятными массирующими движениями разминая выступающие позвонки; язык это лишало всяческой способности двигаться и исполнять свою первостепенную функцию. Широкая ладонь остановилась на линии подъема бедра; Марко чувствовал тепло от плотного контакта кожи; Райнер словно задумался о чем-то: его движения и до этого постепенно стали походить на механические.

– Кровать мокрая и в беспорядке,– посетовал Марко, скидывая на пол влажную подушку и устраиваясь на изгибе руки.– Не переживай, я все уберу, у тебя и без этого дел достаточно.

– Поздно уже, ты и так задержался. Домой-то собираешься? А то школьные факультативы, знаешь ли, в такое время не проводятся, ты ведь это наплел своим?

– Я отличник, вдобавок, они знают, что в моей старой и нынешней школах ощутимо различаются критерии оценок. Приходится удерживать планку различными способами и, якобы, факультативами. Эй, ты что, беспокоишься о том, что они смогут узнать о произошедшем между нами? Брось, им совершенно нет до этого дела.

– Говоришь, что взрослый, а рассуждаешь, как инфантильная малолетка. Так что просушись, оденься, я отвезу тебя к дому, и это не обсуждается.

Марко обсуждать это и не хотел, дело был даже не в нетерпящем возражений тоне: он лежал и думал о том, что они проведут ночь вместе, даже пусть и без ласк, секса и поцелуев, просто наслаждаясь близостью друг друга. Однако вместо всего этого через неполный час, сытый и измотанный, Марко рассматривал очертания своего дома через лобовое стекло.