Мир из собственных осколков (СИ), стр. 7

Марко грустно улыбнулся: зря.

Однако стоило отметить, что девочка действительно хороша собой, было бы глупо отрицать это; ему даже вспомнились изображения белокурых ангелочков на рождественских открытках, в то время как перед ним сидела их взрослая копия.

Ангелы летают слишком высоко, они недосягаемы для грязных мыслей, что рождаются по ночам о крепких мужских руках на своей талии. Порок и чистота несовместимы. Впервые стало обидно за свою инакую природу, что так усложняла жизнь, лишала взаимных чувств и любви, что были доступны другим парням без необходимости скрывать их. Наверное, было все же хорошо, что ее английский был очень слабым, и от этого разговор почти не шел. Марко, украдкой разглядывая ее, понимал, что никогда не будет того, о чем все еще в тайне мечтали его родители. А может, и он сам? Найти достойного человека сложно, а будучи еще стесненным нестандартной ориентацией – и того тяжелее. Возможно, предпочитай он женщин, все было бы проще и для него, и для его семьи.

Достаточно было представить, как края кардигана соскользнули бы с хрупких плеч и упали мягкой драпировкой на пол возле щиколоток длинных стройных ног, вообразить, как следом ниспадали и ложились поверх ткани топ с лифом, как золотистые волны локонов покрывали плечи и упругую грудь. Всего этого было достаточно… чтобы не почувствовать ничего.

Из задумчивости его вывел взгляд – Марко впервые в жизни убедился, что его можно действительно осязать почти физически. Золотисто-карие глаза изучали его лицо очень внимательно; Райнер не пытался отвести взор и тогда, когда их взгляды встретились, что нельзя было сказать о Марко: он моментально уставился в невидимую точку на скатерти. Но усмешку он все же услышал, ругая себя, что снова против воли загорелись щеки, словно у дамы викторианской эпохи перед кавалером, однако с собой поделать что-то было бесполезно. На радость Марко, его отец был слишком увлечен какой-то документацией и не заметил разительно отличавшейся реакции на сестру и на ее брата. А, может, все же зря?

Райнер же открыто рассматривать его в ответ не смущался, он делал это, положив подбородок на сцепленные пальцы и облокотившись о стол, отвлекся он лишь по делу, а потом опять за свое. Марко стало неуютно от подобного разглядывания, смущение еще больше проявлялось на щеках. Возможно, это было немного по-детски, но Марко опасался до самого окончания неспокойного ужина глядеть на любопытно настроенного немца.

После, когда все подошло к своему долгожданному логическому завершению, и они ехали домой, Марко делал вид, что упорно боролся с уверенно побеждающей его дремой, потому что почувствовал, что отец намеревался начать, увы, неизбежный разговор.

– И как она тебе?– задал он вопрос, когда они встали на красный сигнал светофора, а молчание сильно стало затягиваться. А, может, родителю самому было несколько волнительно спрашивать о подобном, ожидая с замиранием «верный» или «неверный» ответ.

– Кто?– апатично отозвался Марко, тем не менее, прекрасно понимая тему.

– Не придуривайся, знаешь же, о ком,– спокойно возразил отец, тем не менее, стал выбивать пальцами на руле какой-то неопределенный ритм.

Марко сипло выдохнул – занервничал, стало быть.

– С точки зрения эстета скажу, что она мила: не худощава, но и не толста, полные губы, прямой нос, миндалевидные глаза голубого цвета, что создают выигрышную комбинацию со светлыми волосами. Классическая красота, но ничем не примечательная, нет той яркой индивидуальной особенности, что могла бы зацепить.

– Тебе не о полиции думать надо, а о дипломатии: у них тоже правило: ни «да», ни «нет».– Без эмоций в голосе ответил отец.– Ну а как насчет парня, а не эстета?

В первый раз было проще. Это произошло как-то быстро и незаметно, то признание больше впечатлило родителей, нежели сына. Во второй раз это оказалось почему-то сложнее, видимо потому, что Марко теперь говорил это осознанно, не на эмоциях.

– Папа, мне не нравятся девочки…

– Марко…– чуть угрожающе начал он, но его сына этим было уже не остановить.

– …Я гей, понимаешь? Этого уже не поменять, приведи ты мне хоть какую красавицу, я не стану воспринимать ее как объект сексуального желания.

– И, прошу прощения, сынок, много таких парней ты уже успел воспринять с таким подтекстом?– вопрос был задан с максимальной тактичностью, но эмоции Ботта-старшего были слышны в произнесенных словах вполне отчетливо.

– Немного,– а затем, поняв полностью каверзность ситуации, добавил:– Однако, они меня – нет. Так что можешь не беспокоиться по поводу того, что твой сын – содомит,– получилось саркастичнее, чем предполагалось.

Красные секунды тянулись на табло светофора невообразимо медленно, к сожалению, в этот раз после произнесенных слов не желая пуститься вскачь.

– О да, этот факт неоспоримо заставляет меня гордиться сыном!– в тон ответил отец, добавив толику язвительности.

В этот момент разрешающий сигнал светофора вспыхнул; машина тронулась с места несколько резче, чем положено, в дальнейшей поездке никто из них не проронил ни слова. Обидно и больно не было ни капли – все ожидаемо: для консервативного и несколько старомодного человека, коим был его отец, смирение и принятие, казалось, пришли слишком быстро и гладко.

За окном здания теряли свою высотность, меркли огни; их машина километр за километром покидала яркий центр, выезжая в пригород. Молчание сопутствовало им и тогда, когда они припарковались; отец поспешно вышел из автомобиля на улицу, а Марко же остался в салоне, провожая близкого человека совершенно отрешенным и нечитаемым взглядом, он просидел так достаточно долго наедине с тишиной и собственными мыслями, пока машина не остыла, и к ним не добавился холод. Поежившись, он вышел следом и поплелся в дом; вопрос матери, который, похоже, уже задавался, снова остался без ответа, будучи женщиной проницательной, она все поняла и не стала лезть в душу.

Той ночью Марко не спал: впервые мысли о том, что грани его самостоятельности должны быть расширены, посещали его. Родителей он любил, но при этом ясно понимал, что когда-нибудь настанет момент, в который ему придется переехать, жить отдельно, начать зарабатывать собственные деньги, не «мелочь», что в основном предлагается подросткам его возраста. Хотелось этого сейчас, сию секунду безотлагательно, все и сразу. А еще он подумал, что без него, наверное, семье будет лучше. Все же ему стало обидно, самую капельку, той соленой, что против воли обосновалась в темных ресницах. Тогда же он думал и о Райнере, причем так, как должен был по представлению родителей думать о его сестре – эти мысли были куда приятнее предыдущих; Марко сбросил к коленям ставшее душным одеяло, а через секунду к его складкам опустился и пояс пижамных штанов.

Именно с таким, как он, хотелось переступить моральные границы окружающего его общества.

Мысли словно материальны; он впоследствии много и не раз вспоминал привлекательного молодого мужчину: дома, на занятиях, отвлекаясь от нового материала и вообще всего происходящего вокруг, и вот, через несколько дней, семья Браун вновь напомнила о своем существовании. Отец несколько минут разговаривал по телефону в соседней комнате, прежде чем прийти уже к Марко, к большому удивлению последнего.

– Помнишь Райнера?

Как тут забыть такой взгляд; он кивнул, призывая родителя продолжать.

– Он звонил.

Марко отвлекся от задачника по физике и покосился на отца, стоявшего в дверном проеме. Пусть деловой партнер, пусть звонил отцу… Тогда при чем здесь он, Марко?

– И что же он хотел?– как можно более непринужденно.

– Все же, несмотря на все твои усилия, ты понравился его сестре. Номера твоего она не знает, по-английски тоже говорит не очень хорошо, поэтому Райнер и позвонил мне с целью передать ее пожелание встретиться.

Марко стоило больших усилий, чтобы натужно не застонать в полный голос. Любой другой парень обрадовался бы такому случаю, но ему же хотелось приложиться лбом о письменный стол. А чего он, собственно говоря, хотел услышать? Наверное, все же о самом Райнере, что они еще раз посидят вместе, и пока Браун с отцом будут обсуждать какие-то свои дела, Марко вновь сможет тайком коситься на Райнера.