Мир из собственных осколков (СИ), стр. 4

Тяжелый вздох; ложка со звоном опустилась в тарелку: отец был недоволен угасанием последней надежды, а Марко обнимал себя руками, разрываясь между желанием убежать к себе и потребностью остаться, дослушав решающий диалог.

– Раз подозревала, то почему ничего не сказала?– отстраненно спросил глава семейства.

– Уже нет смысла обсуждать это: ты сына уже не изменишь, а вот потерять его своим неприятием можешь очень скоро. Понимаю, какой для тебя это удар, однако пойми Марко – он тоже сейчас переживает. Я заходила к нему, такое признание тяжело ему далось.

Для него молчание после реплики матери казалось почти приговором, словно подсудимый, он ждал вердикта, однако никто из родителей так и не обронил ни слова. Вскоре отец тихо поблагодарил жену за ужин; послышался звук льющейся из-под крана воды, звон тарелок. А Марко уткнулся носом в согнутые колени, в очередной раз за вечер коря себя за идиотское откровение. Если мама еще подозревала давно, и признание всего лишь было подтверждением ее опасений, то отец…

Все произошло слишком стремительно: два слова так легко соскользнули с языка, словно годами просились воплотиться в признание. Обычно так не делается – к подобному родственников готовят долго. Еще утром счастливая и беззаботная семья обсуждала переезд, а вечером, уже в полной дезориентации, личные предпочтения ребенка. Слишком быстро, но секунды словно набирали обороты, не желая останавливаться, меняя и его жизнь, и родителей.

В приступе мысленного самобичевания он со всей силы прикусил губу и до боли потянул себя за темные пряди.

Таким одиноким дураком он не ощущал себя никогда.

Так шли дни; мама вела себя с ним естественно, по-прежнему, словно сын ничего ей и не говорил, однако Марко замечал, что она казалась чуть расстроенной, хотя и хотела это всячески скрыть. Не трудно было догадаться, что все это было из-за отца – он почти не общался с Марко, даже ел в другое время, они намеренно избегали друг друга – и неизвестно, какие разговоры шли между родителями вдали от третьих ушей. Несмотря на это, подготовка к переезду шла своим ходом, пусть и в неестественной, несколько скованной, обстановке. Но при этом, разумеется, все понимали, что дистанцироваться настолько долго нельзя, и должен наступить момент, когда они поговорили бы снова.

Ждать долго не пришлось, впрочем, в утро последнего дня, когда в их, уже бывшем, доме, любой шаг и звук отдавался от стен рикошетом объемлющего эха; на ящиках последних ожидающих отправиться в путь вещей они все расположились напротив друг друга. Марко скованно сидел перед родителями; мама улыбалась ободряюще, хотя он с уверенностью мог сказать, что ей было не проще, чем ему самому.

– Извини меня. Я сказал, что ты должен поделиться со мной своими проблемами и беспокойствами, однако сам повел себя отвратно, обманув тебя. Я спасовал, твои слова стали такой неожиданностью, мне нужно было время, чтобы полностью понять их и принять…– при каждом слове пальцы на сложенных вместе руках отца то и дело складывались по-разному – он тоже не был кристально спокоен.– Не знаю, что ты успел подумать обо мне за все эти дни… Но ты – мой единственный ребенок, и я принимаю тебя… со всеми твоими странностями.

Он накрыл руку жены; мама вторила сказанному теплой улыбкой. Чувства после подобных слов были сравнимы разве что с жадным глотком воздуха после длительного пребывания в холодной и глубокой пучине, однако радости в глазах мужчины не было, скорее нелепая просьба: «Может, все же одумаешься?». Хотя никто из них троих, ни один человек из шести с лишним миллиардов живущих на Земле не мог бы сотворить для родителей чуда. Однако его приняли, вынужденно, пусть смирились, но даже при подобном раскладе Марко казалось, что жить стало легче, словно с плеч упал тяжелый груз, все время давивший его к земле.

– Мне будет радостнее видеть тебя счастливым с мужчиной, нежели несчастным с женщиной,– подобная фраза, добавленная в задумчивости уже и матерью, сопровождаемая еле заметной улыбкой отца, положила в жизни Марко новую точку отсчета.

Хотелось парить – вместо этого он уже позже, в дороге, без возврата выжал сцепление и переключился с четвертой скорости на пятую: в жизни спали ограничения, равно как и лимит на скорость на межштатной автомагистрали. Впереди ожидал новый дом, строилась жизнь с чистого листа и открывались новые перспективы. Будоражащие мысли роились в голове, порождая новые, куда более смелые мечты, которые уже не казались столь глупыми и несбыточными.

Марко каждые несколько часов менялся с отцом местами в долгой дороге, наблюдая за постепенно приобретающим краски растительности пейзажем то под ярким солнцем, сидя за рулем, то в тусклом свете фар с пассажирского сиденья, засыпая под размеренное бормотание радио. Говорили о многом, но больше щекотливую тему никто не затрагивал на счастье всех троих; между тем, Марко волей-неволей вспоминал о своих словах и понимал, что, что бы родители ему ни говорили, все могло быть сказано лишь ради его блага. Но сейчас они улыбались и шутили, а это главное – словно ничего и не произошло.

Он заснул в дороге незаметно для себя и проснулся от стука пальцев матери с той стороны стекла уже в другом, совершенно отличном, мире; крепкая дрема провела черту в жизни, поделив ее и отстраняя прочь все прошлое. У Марко пришло приятное трепетное чувство особенности этого дня в его судьбе, в котором сладко пахло скошенной травой, не лекарствами и едким антисептиком, когда не обступали вокруг однородные, как и жизнь, белые стены, а раскинулось уютное умиротворение пригородного района, столь далекого от прошлого. Марко вышел из машины и прикрыл глаза, концентрируясь на ощущениях ветра, разносящего запах поздних цветов с клумб и треплющего его темные волосы, отдаленном смехе теперь уже соседских для него детей и задорной трели птиц где-то в выси над головой; наверное, это и было то, чего он желал все последние годы – нечто необъяснимое и неподдающееся описанию, отчего на его губах появилась светлая улыбка. Марко разомкнул веки, рассматривая расположенный перед ним дом: большой, красивый; тени от дрожащих веток широкого дуба плясали на белом сайдинге и зеленых ставнях, от стекол мансард третьего этажа отражалось яркими желтыми бликами солнце.

– Что стоишь там? Давай, заходи внутрь!– на крыльце стоял отец, распахнув настежь входные двери; Марко это казалось символом новой жизни – все стартовало с чистого листа, как и хотелось – он начинал жить заново.

От каждого шага под ногами шуршали мелкие зерна гравия; Марко шел и осматривался по сторонам – все это было одновременно так похоже и так отлично от той обстановки, в которой он жил. Он поднялся по немногочисленным, чуть поскрипывающим от долгого отсутствия владельцев ступенькам на террасу, с которой были видны внутренние комнаты дома.

– Тебе нравится?– отец обвел широким жестом просторную гостиную.– Здесь можно собрать много народу на Рождество или на какой иной праздник, не то что в старом доме.

Марко зашел и обозрел помещение: действительно просторно, правда, наверное из-за того, что мебели не много – часть их, часть доставшаяся вместе с домом; он кивнул в согласии. Другие комнаты тоже оказались просторными, во всяком случае, в сравнении с теми, что составляли дом, который они навсегда покинули. А еще здесь их было куда больше – можно есть не на кухне, а обустроить столовую, отец даже имел возможность обзавестись кабинетом для работы, сам Марко выбрать на втором этаже себе любую спальню из четырех. Места достаточно, даже в избытке для семьи из троих человек, однако уюта не чувствовалось; он выглянул в окно одной из приглянувшихся комнат во внутренний двор: из неровного и нестриженого газона торчали и колосились на ветру сорняки. Сад их прежнего дома не утопал в цветах, но до такого плачевного состояния стараниями матери не доводился, впрочем, умелая женская рука и такое скупое на краски необжитое жилище могла превратить в ботанический рай – в здешнем климате это куда проще, чем на выжженной под палящим почти круглый год солнцем земле.