Мир из собственных осколков (СИ), стр. 3

– А ты все свое уже собрал?– отец, до этого склоненный над стопкой вытащенных с полки книг, выпрямился.

– Угу.

– Тогда давай,– он указал жестом на камин,– собери пока фигурки, осторожнее – они хрупкие, не разбей. Потом коробку положи отдельно – повезем у себя, я не доверяю этим перевозчикам, все же перебьют, мама очень расстроится.

Марко кивнул и приступил к работе. Осторожно оборачивая в газетные листы хрупкие статуэтки, он не сразу заметил, как отец от минуты к минуте все чаще отвлекался с вещей на него, словно-таки желая начать диалог.

– Может, тебе нужны карманные деньги?– наконец спросил он.

– Нет, зачем?– отозвался Марко, так и не отрываясь от дела и не почувствовав сразу, к чему все клонилось.

– С друзьями посидишь в кафе. Ну, или, еще лучше, девочку пригласи какую напоследок – вон, явно же видно, как Кэролайн расстроилась твоим переездом, а тебе все равно, как я погляжу,– он недовольно покачал головой.– Она мне нравится, зря ты так с ней.

Начиналось. Марко сжал в руках фигурку, вздохнул, поднял глаза в неопределенную точку на потолке. Впервые уже было невтерпеж уехать.

– Зачем? Скоро же уезжаем, не думаю, что ей станет от этого легче, да и сомневаюсь, что с этими людьми я буду общаться до гробовой доски.

Наивный отец все еще думал, что его одноклассники до сих пор отмечают праздники в кафе-мороженом и чокаются газировкой; старшая же школа его города не считалась образцовой – обычная, среднестатистическая, выпускники которой не стремились покорять вершины карьеры под напором амбиций. Марко не мог сказать однозначно, но отчего-то казалось, что подобное поведение никак не связано с возрастом.

– Не обижайся, конечно, на меня, однако мне кажется, что ты несколько обособленно держишься от ребят своего возраста, особенно это наглядно проявляется с девочками: чем больше они пытаются с тобой сблизиться, тем сильнее ты пытаешься от них отдалиться. Я не могу сказать, что это ненормально, однако мне это кажется несколько странным… Только не пойми меня неправильно, хорошо?

У Марко немного побледнели костяшки пальцев, это впервые стало напоминать те самые «серьезные» разговоры, которых хотелось избегать как можно дольше. С чего он взял, что с переменой места жительства и окружения все наладится самым идеальным образом? В прошлом останутся многие, но никак не родители…

– Да и ни с кем-то ты не общаешься,– голос матери возник из-за спины – принесла еще картонных коробок с чердака.– Хоть бы и правда девочку пригласил какую-нибудь, у тебя же их много в классе…

– Угу, мама права – ты же у меня парень хороший: симпатичный, умный, вежливый, наверняка девушки ценят твою галантность. Но,– отец неожиданно положил широкую ладонь ему на плечо,– если у тебя действительно проблемы, я помогу тебе мужским советом. Ты наш сын, и мы всегда будем на твоей стороне, считать твои трудности своими, будь спокоен рассказывать нам обо всем. Именно об этом мы хотели с тобой поговорить.

…И именно поэтому Марко стало казаться самым правильным решением оставить действительно все в прошлом – все обманы, тайны и недомолвки, пусть они бы так и не следовали за ним из пределов порога их уже почти бывшего жилища.

– Я…– Марко именно в этот момент не выдержал; оставшееся признание внезапно слетело с его губ. Слова человека, гложимого потребностью поделиться с близкими и просто усталого ото лжи, постоянных вопросов и ненужных поучений, от которых уже хотелось заткнуть уши.

Это была всего пара слов, после которых отцова рука вздрогнула, а темные глаза пораженно распахнулись.

– Шутки у тебя дурацкие, я серьезно с тобой поговорить хотел,– бросил мужчина, забирая еще не наполненную до верха коробку с целью отнести ее в гостиную.

Мама же продолжала стоять, растерянно глядя на сына и прижимая к груди вытащенную из шкафа одежду.

– Я гей,– снова отчетливо повторил Марко, глядя женщине в глаза.– Разве вам это кажется глупой шуткой? Разве я стал бы так поступать? Мне правда побоку ваши девчонки. Вы же хотели сами поговорить со мной, если мои предпочтения кажутся вам проблемой, то вот – я делюсь ею с вами.

Она отрывисто кивнула, при этом явно выглядела неестественно растерянной; тогда Марко с горечью подумал, что, возможно, слишком доверился их словам, но теперь пути назад уже не было. Однако всеобъемлющее понимание того, что же он натворил, пришло гораздо позже, когда отец сделал вид, что в машине срочно надо поменять масло и, видимо, даже перебрать мотор, нареканий к работе которого никогда не было. Мать удалилась стряпать на кухню, а сам Марко поднялся к себе и завалился плашмя на кровать.

Он часто и до этого размышлял о том, стоило ли родителей посвящать в столь щекотливые подробности. Были геи, которые умудрялись всю жизнь скрывать свои отношения от родных: подбивали подруг сыграть перед родителями нужную роль, даже заключали фиктивные браки, но при этом заводя любовников на стороне. Однако быть одному в оппозиции против всех, а прежде всего, против семьи – так не хотелось, душа требовала поддержки, не хотелось скрываться подобно преступнику, который совершил что-то аморальное и отвратительное, просто нужно было любить взаимно и быть счастливым. В средствах массовой информации подобная тема поднималась часто, и Марко всегда следил за реакцией родителей. В принципе, бурного негатива он не замечал – это успокаивало. Восприятие людей с нетрадиционной ориентацией было у них нейтральным, однако, лежа лицом в подушку, Марко задумался: с чего же это он решил, что мать с отцом станут одинаково воспринимать подобные признания как от посторонних, совершенно чужих людей, так и от собственного сына? Обняв себя, он думал, что сам загнал себя в тупик, на душе стало больно, горько и обидно, и так не хотелось допускать никаких мыслей, что он опрометчиво совершил глупую роковую ошибку, и от которых по телу проходил неприятный мандраж.

Пока Марко анализировал сложившуюся непростую ситуацию, с кухни стало тянуть запеченной рыбой – сладостный запах, от которого заурчал живот, а рот наполнился слюной; Марко сжал пальцами наволочку, думая, что спустится вниз после произошедшего только под дулом пистолета – он просто не мог взглянуть от накатившего стыда никому из домочадцев в глаза. Обратить столь смелое и радикальное заявление в шутку – мысль, за которую он все еще отчаянно цеплялся – уже не позволяло упущенное время; Марко лежал и надеялся, что родители с минимальными моральными потерями смирятся с необычностью сына – больше ничего ему не оставалось. Хотя, возможно, еще можно было уснуть и проснуться уже утром от теплых ласковых солнечных лучей и принять все произошедшее за несуразный сон. Наверное, он и вправду задремал…

– Марко, ты есть хочешь?– сквозь неожиданно пришедшую полудрему голос матери прозвучал чуть громче обычного.

– Нет, я днем плотно перекусил в кафе,– пришлось соврать, лишь бы желудок не выдал его в тот момент пронзительным утробным урчанием.– Спасибо.

Она словно и ждала подобного; Марко отсчитал про себя несколько секунд, прежде чем дверь закрылась. Лежать стало тошно уже очень скоро; когда он поднялся с измятой постели, заметил на невысоком комоде у входа тарелку с едой: значит, понимала, что с отцом ему действительно лучше не говорить и даже не пересекаться. От этого стало впервые страшно за себя, вызывающего отторжение у самых близких, за родителей, которые растили ребенка и получили в конце концов столь неприятный результат.

Марко полностью поднялся с кровати, посмотрел на плотно закрытую дверь: нельзя было вечно прятаться в четырех стенах мира своей комнаты. Он выбрался в коридор и уселся на пол возле лестницы на кухню: семья ужинала без него, и его отсутствие способствовало обсуждению внезапной новости.

– В таком возрасте гормоны бушуют, тянет на эксперименты,– рассуждал отец.– Марко просто еще не определился, сейчас ему все равно, на ком выплескивать страсть, вот подрастет – поумнеет.

– Ты же знаешь, что наш мальчик замкнут, какая страсть, милый? Я не хотела тебе говорить, но я давно стала замечать его взгляды на молодых людей и смущение при общении с некоторыми из них. Возможно, это можно обусловить той самой замкнутостью, но с девчонками такого нет.