Мир из собственных осколков (СИ), стр. 37

Упоминание Жана, ставшего таким личным в подобном контексте, когда то самое сокровенное вырывают из сердца и укоризненно тыкают в лицо, действует особенно; но эта внутренняя злость дает ему силы продолжать этот разговор с намерением довести его до логического финала. Наверно, от их долгой связи они стали чувствительны к настроению друг друга: в этот поздний вечер Райнер впервые повышает на него голос, а Марко впервые в жизни пугается его, это то же самое чувство, кое внушал ему Бертольд – один в один. Но ему удается не показывать этого, держать свою линию, отвечать четко и без эмоций, хотя внутри бьет целый их фонтан.

– Ты можешь определиться, что тебе надо? И что ты хочешь, в конце концов, от меня? – спрашивает Райнер, неудачно скрывающий раздражение и явно теряя последние крохи терпения и выдержки.

– Я сам тебе уже не нужен. Поэтому задай эти вопросы себе.

– Ах, вот оно что… все дело в этом? – Нехорошо усмехается он, его близость обжигает ожогами, как и его пальцы на губах, все так привычно, естественно, но впервые за все время их отношений Марко отворачивается от интимных касаний и выставляет между ними руку, пытаясь оградиться.– Все это из-за того, как ты считаешь, что я тобой пренебрегаю и брезгую? Поэтому ты подобными провокациями пытаешься привлечь мое внимание? Хорошо, будь по-твоему, в этот раз я дам тебе то, что ты так хочешь…

Райнер всегда был гораздо физически сильнее его, и в моменты только для них двоих это даже подстегивало. Но теперь это впервые наводит страх: когда не уйти и не защититься от того, кому всегда безгранично доверял, когда то, что всегда давало только тепло, любовь и ускоряло пульс от предвкушения, заставляет только напряженно сжаться, а сердце тревожно заколотиться. Первые секунды Марко не может воспринять ситуацию: Райнер, всегда учтивый, не заходящий за допустимые границы, сейчас переступает ту черту, за которой находится точка невозврата для них обоих.

– Райнер… черт тебя дери… Пусти меня, не хочу!.. Я же сказал, что между нами все кончено! И это мое окончательное решение! Я не пытаюсь привлечь к себе внимание, а отвадить!..

Он не может договорить: тихо и протяжно ахает, вздрагивает, невольно выгибается в спине и рвано выдыхает от уверенных касаний в самых сокровенных местах вперемешку с жжением внутренних органов от резкого движения и ощущением губ под подбородком.

– Почему тогда язык твердит одно, а остальное тело совсем иное? Хочешь же,– Райнер хмыкает, снова все представляет в совершенно искаженном свете непроизвольной реакции.

Нет, все кажется чужеродным и неправильным, и Марко не понимает, как среди слов и борьбы это может быть непонятно. Он смог бы простить измену, просто разорвать их связь и не держать зла, понять и отпустить, зализать свои раны в гордом одиночестве и продолжить свой путь по неровной дороге жизни дальше. Но происходящее сейчас уже носит совсем другое название, что нанесет уже те раны, которые полоснут сверху и не заживут, будут сочиться предательством и унижением. Руки Райнера не просто копошатся в складках одежды, а рвут последнее хорошее между ними, что еще не разорвала другая рука, что оглаживала кожу живота вдали от всех глаз в углу холла этажа жилого комплекса.

Сердце Марко пропускает удар, когда дверь открывается, он пользуется возможностью подтянуть первую попавшуюся под руку ткань на обнажившиеся бедра. Стыд обжигает под взглядом медсестры, словами, но на ситуацию это никак не влияет: он один наедине со своей проблемой.

– Райнер, пожалуйста, не надо…– тихо-тихо просит Марко, окончательно признавая, что у него нет сил на бесполезную борьбу.

Тут в глазах напротив вдруг что-то резко меняется; Райнер смотрит на него так, словно видит впервые, его руки замирают – отчаянные слова действительно возымели на него влияние. Он приходит в себя будто от мгновенного щелчка тумблера, совершенно другой человек, что был всего мгновенья назад, исчезает, и привычный сменивший его Райнер смотрит на Марко и его разрозненную одежду с немым шоком, одергивает руки с дрожащего тела.

В следующую секунду резко отворяется другая дверь, и происходит то, что Марко никогда и ни за что не хотел, чтобы случилось: невероятно, но перед ним стоит Жан, черт бы его побрал, Кирштайн. Почти ночью, появившийся не пойми откуда, глядящий на него, полуобнаженного, под мужчиной.

Следующая минута проходит для него, как в тумане, от шока и пережитого стресса его почти что мутит, быстрый пульс бьется в ушах, пальцы немеют, даже слова даются с большим трудом, как и восприятие происходящего. Но Марко держится, быстро и с силой ставит свои точки, произносит слова так, как считает, они должны быть для Райнера; лишь только на Жане они снова выходят от загнанного сердца, что в его присутствии трепещет по-особому.

И снова он остается в этой жизни полностью один, и тьма обступает с новой удушающей силой под весом разнесенными единственной настежь распахнутой дверью вдребезги надеждой и верой.

***

Марко переворачивает новую страницу жизни, но она пуста. В ней не хватает Жана. Он смотрит на белую бумагу дневника, прежде чем снова принимается ее исписывать, но через несколько строк утыкается в него лбом, сжимая в пальцах. Эти неодушевленные листы – единственные, могущие его выслушать, пусть и безответно, принять все его чувства, клокочущие эмоции, нереализованные, вдребезги разбитые мечты. Поэтому Марко продолжает наполнять их смыслом, своей жизнью, преобразовывать ее в слова простыми линиями графита, которым он ведет по бумаге. Он высказывает ей все: как не только привязался к практиканту, но и как тоска по нему скребет и тянет изнутри, как его не хватает, и все то, что он никогда не произнесет ни при одной живой душе.

– Марко, у тебя завтра операция на ноге. Ты не забыл, готов? – щебечет Ханджи, крутясь вокруг него.

Марко благодарен ей, что кроме этого вопроса больше никаких она не задает.

– Я все равно никуда не денусь,– без особых эмоций в голосе отзывается он, монотонно рисуя геометрические фигуры в тетради, апатично следя за удлинением почти идеальной прямой.

– И то верно! Я очень надеюсь, что поможет, после первой была положительная динамика.

– Наверно,– все тем же тоном, от которого Ханджи хмурится.

– Жаль, что Жана нет. Я хотела бы его подбить на присутствие, но так уж вышло, что Жан не сможет…

– Да, он на больничном. Я знаю,– прямая надламывается и уходит неровной кривой в сторону.

Ханджи насупливается, склоняет голову к плечу, внимательно смотрит на своего особого пациента, погруженного в полную апатию. Все шло хорошо, но теперь Марко снова испытывает боли, и нога вновь подводит, но ему словно нет до этого дела, хотя еще недавно он задавал вопросы по ходу лечения и превозмогал себя.

– Ты готов к переезду? – спрашивает она, тема самой ей неудобна, но она вынуждена ее поднять уже сейчас.

Марко готов к чему угодно, если это избавит его от этих осточертевших стен, даже если его обступят другие.

– Да,– просто и без эмоций, пресно, как и все, во что превратилась жизнь.

Когда Ханджи в кои-веки уходит, он снова закрывает глаз, уходя в темноту, чтобы сон снова успокоил мысли и избавил его от удушающей безысходностью хуже прежней реальности.

***

Марко практически пробивает словно током, когда Жан появляется на пороге его новой палаты. Единственное, что его беспокоит, так это то, что за его спиной мелькнула слишком прозорливая Ханджи. Но Жан притягивает к себе взор с новой, прежде не испытываемой им силой, заставляет забывать, как дышать, ловить каждое движение, слово, впитывать малейший жест и интонацию.

Трудные слова при посторонних даются непросто, но пальцы обхватывают запястье почти на инстинкте, близком к инстинкту выживания, очередное невербальное признание себе и человеку, которого он уже не сможет никогда и ни за что отпустить. Марко словно питается жизненной энергией через кожу, шепча слова, стесненные и ограниченные многочисленными ушами чужаков вокруг. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что делает Жан: берет его без видимых усилий на руки и выносит из палаты прочь от всех них; в объятиях Марко полностью теряет и обретает совершенно нового себя, вспыхивают чувства, переполняют эмоции, одурманивает близость.