Мир из собственных осколков (СИ), стр. 36

К нему снова приходит на следующий день Жан; Марко жует принесенную им еду, смотрит на него и думает о всяких глупостях: например, как уже хочется, чтобы он действительно занимался только лишь им, продолжал бы сидеть с ним всю свою смену и даже дольше. Жан так ладно не просто закрывает собой зияющую брешь – он заполняет ее с каждой минутой нахождения рядом чем-то совершенно новым, что необходимо в сохранении рассудка в новых реалиях. Жан будит в нем интерес и желание жить, думать, что же будет завтра с новым его визитом; и неосознанно в нем то, что рождается от прикосновения к горячей коже обнаженного живота и отклике мышц под пальцами.

Его глупый, милый и наивный Жан даже не допускает хоть мысли, схожей с одной из тех, таких же шальных, что вспыхивают непрошеным пламенем вожделения в голове Марко. Оно будет обжигать нервные окончания своими язычками под быстрыми движениями карандаша и надежно запечатается на страницах дневника несколькими часами позже.

Марко хочет соответствовать, тянуться к уровню Жана на высоту его ослепительного обаяния и очаровательного несовершенства, доказать и ему, и себе, стать сильным не только душой, но и телом. Что может быть таким же, как до аварии, даже лучше, хочет показать, что не так уж слаб и немощен, только бы в этих задорных глазах не возникло печального проблеска сожаления и жалости. Лучше и его ноге, Марко даже уже пробовал вставать под присмотром Ханджи, попытки были не очень удачными, но вполне успешными для его случая, настолько, что он храбрится и перед Жаном сейчас, надеясь, что совершит несколько простых шагов вдоль стены до ванной комнаты. Заканчивается все падением, стыдом и чем-то еще щекотливым, что дает близость Жана, его руки и подбородок на плече.

Жан, кряхтя и ругаясь, собирает осколки посуды, как осколки его жизни. Наблюдающий за ним Марко отпускает полностью свои чувства, и они заполняют сердце, грудь, все его естество, пустоту и выжимают мрак. Жан проводит мягким полотенцем по руке, Марко поджимает пальцы, чтобы он не заметил ко всему прочему порезы от осколков стекла на них. Несмотря на ситуацию, забота Жана приятна, от его напускной злости, взгляда, движений и поменявшегося голоса снова возникает особенное чувство, которому хочется отдаться и что снова растягивает губы. Однако Марко все равно не хочет подчеркивать лишний раз то, что твердо намерен скрыть – уязвимость и хрупкость. Удивительно, но всего за три недели со злополучного дня рождения значимым в его мире остался только он, этот шебутной и непосредственный парень, с которым так приятно и уютно находиться вдвоем. Марко ни за что не хотел его впускать – Жан просто как-то просочился сам и надежно обосновался, свесив ноги. Всего за четыре дня. Марко знает и боится, что когда-нибудь, чувства станут настолько неконтролируемыми, что разрастутся и сожмут сердце до боли, но он уже не может и не хочет противиться: в них опасно, но так сладко, поистине невероятно и неописуемо.

И даже сейчас никто, кроме Жана, не сможет ему помочь.

– Жан, у меня к тебе очень личная просьба…

Ожидаемо Жан соглашается, Марко преисполняется к нему искренней благодарностью и еще гаммой сопутствующих чувств, о которых могут выслушать только молчаливые страницы. Остается одно, самое сложное.

Райнер больше не поднимает трубку, идут только монотонные гудки. Марко мысленно прикидывает, сколько у него остается времени, и быстро печатает:

«Нам надо очень срочно поговорить»

Ответа долго не приходит, Марко отправляет второе сообщение:

«Райнер, ответь»

– Так же срочно, как в прошлый раз? – спрашивает он, первым набрав Марко спустя несколько минут.

– Мне надо, чтобы ты встретился с кое-кем. Сегодня. До рейса. Тебе передадут кое-что,– мгновенно отвечает тот, понимая, что времени остается все меньше.

Если Марко скажет, что и для чего именно, то можно быть уверенным наверняка – он не приедет.

– Дождись, пока я улажу свои дела и тогда я смогу…

– Нет! Просто назови место, где тебе и когда удобно, ничего больше! Это очень для меня важно,– перебивает его Марко.

– Что в моих словах тебе непонятно? У меня все расписано, только если это действительно для тебя вопрос фигурально жизни и смерти.

Мне-то как раз все уже понятно

– В каком-то плане это так… Я тебя очень прошу, если мое состояние для тебя важно, ты должен пойти мне навстречу. Найди для меня время,– он прекрасно знает, на что надавить, чтобы получить свое от Райнера.

Хоть напоследок, пока не поздно, мы и так отдаляемся

– Хорошо, Марко. Ты ведь так и не скажешь, для чего, верно?

– Ты увидишь и все поймешь…– если слова не понятны.

– Я позже скину место и время, если это так важно,– устало отвечает Райнер.– Что-нибудь еще? Выкладывай все сразу.

– Нет, больше ничего мне не надо от тебя. Погоди!.. Ничего не говори ему, что мы с тобой как-то… ты понимаешь. Я… если что, это для твоей сестры.

– Ты Кирштайна подбил что ли? Ну-ну. Я в отличие от тебя языком о таких вещах никогда никому не треплю.

Марко хмурится, но не отвечает – лучше не ругаться и согласиться со всем, не упоминать ничего, что приведет опять к конфликту. Но он благодарит Райнера, и его имя впервые настолько отчужденно воспринимается на губах и не находит должного отклика в сердце.

Через полчаса к нему забегает Жан, плюхается на койку, улыбается от предвкушения свободных от практики выходных, но снова напоминает, что придет в больницу именно к нему, к Марко. С надежно спрятанным волнением и невольной улыбкой предвкушения общения Марко отдает ему теперь уже насовсем часы, называет ему время и место, где должна быть поставлена точка и перевернута страница новой жизни.

Он проводит вечер, как на иголках, прилежно выводя в дневнике свои мысли, то и дело поглядывая на лежащий у ноги телефон. Событий было много, но все они возвращаются к определенному человеку. Марко пробегает взглядом по строчкам и усмехается от того, насколько часто повторяется в них единственное имя, по которому он проводит кончиками пальцев. Он ни на что не надеется, понимая, что статус друга – самое большее, на что можно рассчитывать, но в произошедшем он видит какой-то особый для себя символизм в том, что это делает именно Жан. Ему становится легче, словно тяжелая масса свалилась с груди; оранжевое закатное солнце заливает палату, и усталому Марко хочется заснуть, пока в душе есть силы не пускать печаль и тревогу близко.

Он не притрагивается к мобильнику, только смотрит на перевернутый экраном вниз телефон на тумбочке, что во мраке бесшумно загорается светлой полоской. Марко хотел бы перевернуться на другой бок, отвернуться в сторону, но не может, поэтому просто кидает тетрадь сверху, и палата полностью погружается в темноту. Он верит, что проснется уже в новой для себя жизни, в которую его приведет Жан…

…Просыпаться Марко тяжело, сон его был глубокий и спокойный, уставшие и вымотанные тело и разум требовали отдыха, поэтому он почти слепо щурит глаз на свет. Уже утро? Он проспал, и пришел Жан, как и обещал?

– Жан, прекрати дурачиться…– невольно срывается с языка имя, что уже цепко захватило мысли и место в его жизни.

Но перед ним сидит Райнер, свет не утренний, а искусственный, и Марко откровенно теряется, настолько, что первые секунды просто пытается понять происходящее. Оказывается, его теперь уже бывший здесь по аналогичной причине; что же, этот финальный разговор должен был бы произойти рано или поздно с глазу на глаз, а не через нелепые разговоры по телефону, потому что иначе неправильно. Повторяются уже сказанные фразы, может, звучащие по-другому, но несущие все тот же смысл, от которых Марко устал. Он смотрит на показанные ему часы. Райнер намеренно разворачивает их так, что на обратной стороне тот видит почти стертые мазки подсохшей крови, его глаза внимательно смотрят, ожидая объяснения. Марко сжимает пальцы с затягивающимися порезами, прекрасно понимая, как это могло быть воспринято.

– …А кто нужен? Этот выпендрежник? – заговаривает Райнер.– Анни рассказала, что он торчит у тебя все больше, чем следовало бы, даже по вечерам задерживается, а у тебя глаз на него загорелся. У меня же мой наметан, поверь мне, он – натурал до мозга костей, закатай губу и думай адекватно.