Мир из собственных осколков (СИ), стр. 35

– Уйди, просто дай мне побыть одному,– это просто невыносимо: почему снова, и почему эта унизительная слабость именно при Жане?..

– Нет,– твердо, непримиримо, без уступков.

Заветные «не уйду», сказанные возле виска, переворачивают мир с ног на голову снова. В его объятиях боль отступает, ответное признание пульсирует в душе, что позже вырывается в заветных словах: Жан необходим ему, как кислород, которым он захлебывается в его руках.

***

Марко тянется к мобильнику, набирает Райнера. Тот не подает и вида, что их последний разговор был полным фиаско, и Марко прекрасно понимает причину. Впрочем, все их недавнее общение далеко от того, что было раньше. Он тоже выбирает похожий подход, от которого он сам, увы, отвык, когда переходит к тому самому, почему позвонил.

– Райнер… что бы ты делал, не случись этой аварии? Где бы были мы?

– Странный вопрос, я был бы рядом. Тебя опять гложут сомнения?

Расплывчатый ответ, в котором нет нужной конкретики; Марко нервно облизывает губы, удобнее перехватывает телефон, продолжает.

– Почему ты говорил о том, что мне надо учиться, что можешь даже помочь после с карьерой? Почему подарил настолько дорогую машину? Чтобы я потом… мог ее продать, если понадобится, или получить страховку в худшем случае, потому что я от тебя всегда отказывался принимать деньги?

– Ты ищешь отсутствующий подтекст в том, что мне не плевать на твое будущее и на то, с кем ты обтирался в общественном транспорте или ездил в такси поздно вечером по сомнительным районам, пока меня не было в стране. Ты смотришь слишком далеко, на этом этапе рано обсуждать твое будущее. Поговорим, когда я вернусь из Европы.

Марко прекрасно знает, как звучали его слова, и как оба они устали от этого, но про Европу он точно не слышал до этого.

– Ты уезжаешь?

– Завтра. Я планировал тебе сказать, но ты хотел обсуждать иные вещи. Прости меня, но я не смогу к тебе приехать до вылета, у меня действительно непредвиденные обстоятельства, а дорога в больницу и обратно отнимает много времени. В этот раз все сможет затянуться, я не могу назвать точно, когда вернусь, так уж вышло.

– Я тебя понял. Так «рядом» как кто? – Марко сползает на подушках, рассеяно рассматривает идеально ровный потолок.– Ты приходишь ко мне, будто к твоему затылку приставлено дуло взведенного ружья. Наверно, его держит твоя совесть или чувство ответственности. Только ты знаешь, что у тебя в голове, ты меня никогда не посвящал в свои дела и проблемы. Просто скажи прямо, что я тебе в тягость и признайся сам, что ты с Бертольдом, через телефон, если не можешь глаза в глаза.

– Ты сейчас вынужден все время проводить в одной и той же обстановке, наедине со своими мыслями и страхами, которые влияют на твои решения, настроение и мысли,– голос Райнера смягчается, словно он говорит с ребенком, который постоянно повторяет один и тот же вопрос, и на которого за это нельзя сердиться.– Давай подождем, как ты придешь в этом плане в норму. Для этого тебе нужно нормальное лечение, я отправил твои выписки в несколько клиник.

– Я буду жить в палате? – хмурость отражается на лице.

Марко знает ответ, он подходит, как последний и решающий кусочек мозаики из рук Бертольда в общую картину, ложился гладко и идеально. Райнер вздыхает, громко и устало, наверно, не с меньшей усталостью и стягивающим грудь унынием Марко осматривает свою палату. Пусть дорогую, удобную, но такую стерильную для нормальной человеческой жизни.

И столь осточертевшую.

– Тебе лучше будет под присмотром врачей, не стоит рисковать.

– Разве моей жизни что-то угрожает?

– Ты не можешь не быть под наблюдением, во всяком случае, первое время.

– А после «первого времени»? Отошлешь меня обратно? Наверно, Штаты – хорошее место для учебы, ты мне говорил, чтобы я получил образование.

Райнер некоторое время молчит, Марко пытается по фоновым шумам понять, что он делает, но у него не получается.

– Давай сначала поставим тебя на ноги. В Мюнхене есть неплохой вариант.

– Это же… почти возле Австрии? Самый юг страны,– Марко до сих пор помнил эту карту, которую изучал с любопытством и первым настоящим чувством, заполнившим грудь, после того, как он впервые тайком выбрался с Райнером в город.– Ты же живешь на севере?

– Я выбирал не по географии, а специализации. А в Германии я не живу, у меня давно другой паспорт, если ты помнишь. В Европе я только по делам, рабочим и семейным.

– И личным…

– И личным тоже,– с голосе Райнера появляется нажим.– Ты что, позвонил мне лишь чтобы снова спросить, ездил ли я к Бертольду? Я теперь должен рапортовать тебе о каждом своем шаге, чтобы ты перестал дергать меня? Я не знаю, что с тобой делать, Марко, правда. Ты сам еще не устал превращать каждый наш разговор вот в это? Что ты от меня хочешь?

– Не притворяйся будто бы ты сам не знаешь ответа на этот вопрос. Думаю, это единственное решение, для меня, тебя и Бертольда. Давай расстанемся, я тоже хочу этого, это мое решение, не только твое. Это обоюдно, не бойся, тебе не придется бросать инвалида. Будь честен и скажи все сам.

– Что опять творится в твоей голове… Еще недавно на днях ты боялся отпускать меня из палаты, говорил, как я для тебя важен, жался ко мне, а теперь снова рвешь со мной? Ты так добиваешься, чтобы я к тебе приехал перед рейсом, хотя сказал, что не смогу?

Искра от Райнера зажигает в нем мгновенно огонь, сдирает корку, оголяет обиду предательства.

– Да ты в свое время не мог найти время, чтобы со мной просто поговорить по телефону, когда я так в тебе нуждался после гибели матери и отца! А теперь хочешь сорваться и приехать, наплевав на дела и на рейс, только потому, что я настолько пугаю тебя любыми высказываниями? Ты настолько боишься, что если признаешь свою связь с Бертольдом и оставишь меня, как планировал до аварии, то я в агонии депрессии вскрою вены и испишу кровью все стены твоим именем, еще попрошу в последней воле на могильном камне написать, что ты довел меня до этого? Или помру под мостом в нищете? Ты ведь единственный человек, который может помочь мне выжить… Или подумай, как было бы сейчас тебе просто, не будь меня и всей это возни, тогда все встанет на свои места.

– Так, не вешай трубку…– голос Райнера напрягается больше.

– Ты хочешь свободы для себя и Бертольда, а я хочу избавиться от твоей жалости. Это не любовь Райнер, это не отношения, это просто взаимное насилие над нами обоими. Даже если моя жизнь пойдет под откос, это уже будет не проблемы твоей совести. В конце концов, я же тебя простил. Просто прими факт, что я могу распоряжаться своей жизнью так, как посчитаю нужным и без твоего участия. Ты уже сделал с ней то, во что ее превратил, так что не делай хуже!

Марко завершает вызов, хотя не думал так заканчивать, у него были совершенно иные планы на этот звонок. Но он услышал то, что должен был. Марко понимает, что ведет себя так, как описывает это Райнер, но он не может, правда, выносить это. Райнер считает, что он над ним издевается? Марко считает, что это взаимно.

– Еще одна попытка – и тебя от «особенной палаты» не спасут ни взятки любовника, ни охотность до них главврача,– Анни стоит у входа в палату и смотрит на него.

– Если бы я хотел завершить начатое, то завершил бы. Вам, как медперсоналу, это должно быть известно – таких людей мало что останавливает. Да, у меня нет явного смысла жить, но лишать даже такой жизни я себя не собираюсь. Донесите Райнеру, что я ничего с собой делать не собираюсь, и что он слишком о себе высокого мнения, думая, что я сделал бы подобное из-за него.

Марко не ненавидит Бертольда. Даже не может найти в себе зачатки злости на Райнера – наверно, как раз Марко и был тем третьим лишним. Было только нескончаемое разочарование и полная потерянность от того, что все было ложью, а он – ее эпицентром. Может быть, он просто очень устал, потому что у него нет сил ни бороться, ни более обманываться. Марко не сказал, что Бертольд к нему приходил, что же это изменит? Не после его жестоких слов. Он не будет, как выразился Бертольд, ябедничать, унижаясь в их глазах еще позорнее. Это дело только двоих, Марко обойдется и без третьего, даже если Райнеру так трудно самому признать столь крепкую и неразрывную связь с другим. Что же, теперь он будет снова держать эмоции под контролем, пора собирать свою рассыпавшуюся гордость воедино, осколки которой небрежно кинул ему, как подачку, Бертольд. Марко не будет опускаться, это должно идти от него самого, он твердо решил, просто отрежет все сам; возможно, такое же серьезное и решение принимала Ханджи, отняв его руку – быстрое и необходимое, пусть и такое болезненное. Он может только догадываться о том, что там думал Бертольд, слушая один из их неудачных телефонных разговоров, или что он настойчиво шептал Райнеру, после того, как тот вольно или невольно ему рассказывал о них. И Марко понимает, что все решено, и что вполне возможно, после этой поездки для него не будет смысла к нему приходить. Бертольду же не было смысла врать, все подтвердил, сам того не ведая, Райнер, и конечно, он позаботится о том, чтобы их отношения закончились. Марко не хочет дольше об этом думать, какие же у Райнера планы и насколько это чувство вины заставляет его идти против собственной воли и скрипеть зубы Бертольда. Так мало времени, чтобы подумать и принять решение, но для него действительно непомерно важно вернуть эти часы до того, как их снова разведет расстояние, а потом уже нечто большее. Райнер не будет слушать и заезжать намеренно в больницу из-за нехватки времени и неудобной во всех смыслах локации больницы, да и Марко не сможет подобрать верные слова, чтобы не свести все в очередную размолвку. У него ничего не останется от Райнера, а больше он и не примет.