Мир из собственных осколков (СИ), стр. 34

Под его темным и холодным, словно зимняя ночь, взглядом Марко чувствует себя, как перед готовым к прыжку псом, стоит ему сделать хоть одно неловкое действие. Тут же накатывает вспоминание, как много лет назад их сосед-реднек, живущий в конце той же улицы, притащил откуда-то породистую собаку по кличке Зауэр. Как оказалось позже, просто выиграл в карты. Он часто «забывал» ее привязывать, и она восседала на его лужайке застывшим изваянием темной высокой фигуры, навострив острые купированные уши и впиваясь черным внимательным взглядом во всякого, кто осмелился приблизиться к его владениям. Родители еще тогда строго-настрого запретили ему проходить мимо и выбирать другой маршрут. А сосед попивал пиво и улыбался полубеззубым ртом, отдавая псу приказы с особой гордостью и самомнением. Закончилось все историей, которую ему так и не рассказали, так как посчитали ее не для детских ушей. Но Марко помнил мелькающие проблесковые огни маячков полиции, скорых и машины с логотипами общества защиты животных поздним вечером, и больше он ни соседа, ни пса в их городке не видел.

– Ты не его тень.– Шепотом возражает Марко.– Ты словно доберман, готовый вцепиться в глотку всякому, кто подойдет слишком близко к тому, что он считает, принадлежит ему.

– Может. Тогда и schlafende Hunde soll man nicht wecken{?}[Дословно: не буди спящего пса. Наш аналог «не буди лихо, пока оно тихо» ] – не трогай пса и то, что принадлежит ему,– Бертольд не ведет и бровью, только его глаза снова обводят взглядом Марко напоследок.– Поэтому прими предложение Райнера и отстань от него. Ты выполнил свою функцию. Но теперь в тебе нет необходимости, я уже позабочусь о том, чтобы он о тебе больше не вспоминал.

Марко остается под таким впечатлением от его визита и слов, что уже не может подобрать собственных и не замечает, как Бертольд быстро покидает палату; не прощается, просто поворачивается и шагает к выходу. Ему будто самому не хочется здесь находиться.

Мне от Райнера ничего не надо, я ничего не приму. Он хочет купить свою совесть? Совесть никогда ни покупалась, ни продавалась. Я жил без него год в самое трудное время, смогу и сейчас. Если ему так меня жалко, то в мире есть куда более нуждающиеся. Пусть сделает пожертвование в благотворительные фонды, я же в подаяниях не нуждаюсь, как и в его жалости. И они оба, держась за руки, могут катиться в светлую даль.

Грифель ломается на последних строчках, буквы выводятся неровно в дрожащих пальцах. Марко откладывает тетрадь в сторону и откидывается на подушки, шипя и сжимая мгновенно разнывшееся плечо, боль от которого перекинулась на позвоночник и распространилась на ребра, снова слегка закрутилось перед глазами пространство. Наверно, он морально истощился, такое бывает, когда все внутренние ментальные ресурсы вырабатываются окончательно, в такие моменты остается только пустота, и больше ничего. Слезы текут по щеке, он действительно иссяк, как исчерпанный потрескавшийся сосуд, что не может удерживать в себе больше ничего, кроме пустоты. Был ли у него Райнер, если сам Райнер всегда держал в сердце расставшегося с ним Бертольда? Есть только чертова жалость, от которой он устал больше, чем от своего бесполезного тела, и кою он слепо принимал все годы.

Чувства так ударили, что и заодно гордость посыпалась?

Слова Бертольда тоже ударили туда, куда ему, наверняка нужно было, чтобы они ударили. У Марко начинают против воли мелькать воспоминания того, как он сначала навязывался Райнеру, затем простил после долгой разлуки, принимая утешения, обещания и объяснения. И как растворились последние нерешительность и остатки сомнений, словно полночные тени в мягком свете из приоткрывшейся двери спальни, в которую его увлекли не допускающие проявления робости руки. Только теперь все воспринималось через призму стыда: как нелепы многие эпизоды от лица наивного, влюбленного по уши мальчишки, были в глазах Райнера и совершенно жалки в глазах Бертольда.

Он и сам был в своих глазах жалок, когда воспоминания того, как он слепо следовал за влюбленным и беспокойным сердцем, прощая Райнера, воспринимая его слова так, как хотелось, слушая лишь затем разум и отодвигая его настойчивые убеждения на второй, третий, самый дальний план. Райнер был для него не просто любовником, оттого боль от предательства была всеобъемлющей и нетерпимой. Его рассыпавшаяся гордость поднялась, задушила все, что хранилось в сердце четыре года, не смогла только вытравить всю ту тоску, что все еще скребла, как прежде, если не сильнее. Как и эта палата, она никуда не девается от него.

Марко закрывает глаз и пытается поспать, уйти в мир, где не было ничего, кроме тишины и пустоты. Мысли и боль плохо давали выспаться ночью, он пытается подремать сейчас, чтобы немного отдохнуть от событий этого неприятного дня во сне. Марко хочет, чтобы к нему пришел Жан, сел на кровать и начал говорить, не важно, о чем угодно, просто так хочется услышать его голос, обычно вытаскивающий его в другой мир, где все всегда совершенно по-иному. Как бы он хотел рассказать ему о том, что происходит в его жизни, но это невозможно, и даже обидные слова приходится принять и удерживать глубоко в душе, откуда они не могут выйти. Но белая дверь закрыта плотно, никаких шагов в тишине не раздается.

Ему снится недавний день, в нем Жан сидит на раме широко распахнутого окна и улыбается ему. Во сне образы обычно размыты, но Марко отчетливо видит широкую белозубую улыбку и слегка сощуренные от нее и солнца глаза, что не отрываются от него ни на минуту. Порыв ветра приятен знакомым и запахом одеколона со свежими морскими нотками, который будит целую гамму воспоминаний и ассоциаций…

Реальность внезапно возвращает его к себе, когда он ощущает порыв воздуха от резкого движения рядом. Марко сразу просыпается: возле его кровати стоит Жан. Невесть откуда появившийся, растерянный, взъерошенный, хлопающий глазами, направленными прямо на него. В такое время? Его смена разве не окончена? Разве он не сбежал, разочаровавшись в идее «ухаживать» за другом, под бинтами которого скрыто то, к чему он совершенно не был готов? Неужели после этого инцидента ему еще интересно приходить сюда? Не понял, что Марко не вписывается в его привычную картину неунывающей, красивой жизни и интересов своими драмой и инаковостью? Вопросы роятся в голове без ответа, Марко теряется, избегает зрительного контакта, понимая, что его слабость оставила следы на лице, что пройдут очень не скоро.

Глупый, милый и наивный Жан, который до сих пор не понимает, что на самом деле он видел – только малую внешнюю проекцию его личной трагедии. А сам он, наверно, неосознанно перенял способность искусно врать у Райнера, держать показательный и напускной фасад, за которым творится то, что не должен зацепить взгляд извне и за которым так безопасно прятаться. Но потом Жан произносит:

– Марко, ты сейчас плакал?

Ну как же можно быть таким прямолинейным!..

И Жан ломится дальше, копает глубже, лезет в душу, как в приокрытую дверь, которую можно удержать выставленной вперед ногой и настырно протиснуться уже самому, и Марко не может ничего сделать.

– …ты плакал, Марко,– звучит, как приговор его слабости, на то, что «разревелся» под взглядом, для которого и под которым всегда так хотелось быть совсем другим, прежним целым Марко.

Но его прорывает именно сейчас, от непривычки, отчаяния, собственных слабости, невозможности справиться с ситуацией и одним-единственным сверхлюбопытным парнем, на жизнь в целом. Поэтому Марко выплескивает на ни в чем неповинного Жана всю свою невысказанную боль, все, скрытое за молчанием и мягкими улыбками, что рвет тихий приветливый образ, за ним полыхает неистовое отчаяние, вырвавшееся в словах, которыми так тяжело выразить скрытое и нарывающее долгое время. Марко жалит его в ответ тем, что тот сам рассказывал ему в доверительных беседах: благополучной семьей, отношениями, определенным светлым будущим и совершенно нелепыми, незначительными «проблемами». Лицо напротив меняется с каждым пышущим откровенностью словом, такое же пораженное, как несколькими часами ранее, но это не приносит удовлетворения – вместо этого непрошеные слезы еще больше застилают взор.