Мир из собственных осколков (СИ), стр. 31

– Интересно. Но гомофобов я на дух не переношу, особенно таких мелких и заносчивых, думающих, что они все знают и во всем правы. В его возрасте надо уже нести ответственность за действия и слова, которые произносишь вслух.

– У нас с ним разница в десять месяцев, не такой уж он мелкий.

– В десять лет я бы скорее поверил.

– На меня повлияло много факторов, в том числе и ты, твой возраст и характер. Но большинство из них как раз те, которые я никому не пожелаю встретить на жизненном пути. И это действительно благословение для Жана, что он лишен серьезных проблем и у него есть родители, что готовы давать ему все необходимое. Мне его поведение раздражение не внушает: нам всем по-разному перепало от жизни, это ничья вина, что кому-то больше, а кому-то меньше. Но нет, он меня не напрягает. Даже наоборот. В нем есть бесшабашная искра.

Она так красиво светится в моем мраке – Марко обводит карандашом линии грифеля несколько раз в своем дневнике.

– Кое-кто из персонала назвал его лошадиной мордой.

– Я бы многое отдал, чтобы у всех парней были такие морды…– вырывается у Марко, полностью окунувшегося в свои мысли.

– У тебя сотрясение мозга, но его точно не повредило.

– В том-то и дело: это дела сердечные. Я привык думать головой, а сейчас не хочу. И я не могу поделать с собой ничего: в подходе к жизни от Кирштайна есть то, что заставляет тянуться к ней снова.

Марко прекрасно понимает, что он говорит и перед кем. Да, ему нравится Жан, и нравится так, что это становится опасно. Марко снова натягивает узду на своих чувствах до того, как они поднимут голову, ощутив дозволенность. Да, Жан яркий, симпатичный, непосредственный, в черной серости его дней, он – вспышка лучистой звезды, что озаряет все вокруг и подавляет гравитацией, притягивает и заставляет крутиться вокруг себя. Но практика закончится, друзья и светлое будущее заберут его с собой. А ему надо все же продолжать думать головой и попытаться разобраться, как склеить разрастающиеся трещины между ним и Райнером, не говоря уже об осколках своей жизни.

– Все еще не можешь забыть произошедшее и окончательно простить меня, что с помощью этого малолетнего пустоголового лоботряса пытаешься уколоть меня за Бертольда? Марко, не надо на мне использовать столь дешевые трюки. Тебя это не красит.

Есть ли там что склеивать?

– Райнер, да неужели Кирштайн, малолетний пустоголовый лоботряс, как предмет моего возможного внимания, уязвил твою мужскую гордость? – его мягкая улыбка тает в следующую секунду, во взгляде вновь возникает потерянность и вернувшее его к реальности единственное имя.– Может, это ты уколол в свое время Бертольда при помощи меня? Господи, да ты не притрагивался ко мне полноценно с последней своей поездки, и это я застал тебя с чужой рукой у тебя под одеждой, стоило тебе отойти от меня на пару минут, и у тебя хватает совести предъявлять мне за простую, не подкрепленную ничем фразу? Хотя я сам никого другого к себе не подпускал с тех пор, как ты признал наши отношения. Да что говорить, ты был в моей голове с первого дня, как я тебя увидел. Так жаль, что это не взаимно…

Марко мгновенно щетинится на рефлексе, сжимая пододеяльник, расшатанные нервы натягиваются до дрожи в кончиках пальцев, разум закрывается беспросветным полотном тихой злости и отчаяния – он не слепой – Райнер даже не садится к нему на кровать, просто стоит поодаль. Он заботлив, внимателен, выполняет покладисто все просьбы без лишних вопросов. Но это уже даже не уровень старшего брата, незримая дистанция, набирает и набирает расстояние. Марко начинает казаться, что будто между ними никогда ничего и не было. Произнесенное Райнером имя и всплывающий за ним образ высокого мужчины с темными холодными глазами мгновенно покрывает трещинами все его иллюзии: стоит мысленно добавить его в историю и за спину стоящему со скрещенными на груди руками Райнеру, и все становится так логично и просто.

– Марко, дыши глубже, успокойся…– Райнер наконец подходит к нему, от теплой руки в волосах и ее размеренного темпа уже не становится легче, она только еще больше раздражает, и Марко встряхивает головой, уходя от касания.– Ты сейчас зациклен на своем физическом состоянии, но ты не замечаешь своего подорванного ментального здоровья. Я понимаю, почему сейчас ты бросаешься словами и ведешь себя несдержанно, тебе тяжело, но не отталкивай меня. Просто подумай, что я – единственный, кто может помочь, и я действительно хочу сделать все возможное, чтобы ты вернулся к состоянию, как можно более близкому к тому, когда ты сможешь обходиться без постоянной помощи.

– Райнер…

– Да?

– Раз ты сам затронул эту тему… Где Бертольд?– Марко поднимает взгляд и долго всматривается в его лицо.

– В Германии, наверно. Должен быть. Не знаю, я не интересовался,– ровно отвечает Райнер.

– Так ли?

Тот устало вздыхает, но не отвечает, однако его взгляд в глаза Марко более чем красноречиво передает «я все сказал». Когда через мгновение Ханджи заходит в палату, Райнер, наконец, идет к выходу:

– Мне надо идти, уже поздно, а дел много, с которыми я должен управиться до завтра.

– Я и не сомневаюсь…

Марко сверлит его до последнего взглядом, затем приподнимается и смотрит в окно; там ничего нет, и это снова настораживает: самая близкая ко входу парковка почти пуста, а Райнер припарковался зачем-то не на ней, как обычно.

– Доктор Зоэ, посмотрите, пожалуйста, парковку у западного крыла,– просит он, едва Ханджи успевает открыть рот.– Там должна стоять машина, Мерседес из последних, по виду не ошибетесь. Посмотрите на него и скажите, что вы там увидите.

Он сам не знает, зачем просит это. Наверно потому, что Райнер сегодня стал чаще обычного поглядывать в телефон и на дверь, словно его ждали, и ему нужно было уходить. Вероятность, что этот Бертольд в этот раз поехал с Райнером, была мизерна, но что-то подсказывало из собственной личности, что если они в чем-то схожи, то…

– Да! О, я кинула взгляд, когда шла сюда – уж очень классная тачка! Прям ох! Там сидит кто-то,– сразу защебетала Ханджи.– Высокий, темненький, явно скучает. Была бы я не замужем, точно бы спустилась спросить, который час! Ох, прости, Моблит, ты же знаешь, я это несерьезно…

Темные ресницы Марко растеряно трепещут, пока волна осознания и эмоций медленно и тяжело поднимаются, как цунами, чтобы обрушиться на него, трещины расходятся, все окончательно разлетается, его осколки разбиваются на еще более мелкие части. Пусть в душе скребли подозрения, но стопроцентное подтверждение сносит всю надежду. Так начинается суровая и не щадящая взрослая жизнь, дающая оплеуху, от которой слетают розовые очки.

Райнер его обманывал. Не только все эти годы. Даже сейчас, смотря в глаза. Даже тогда, баюкая на руках, то были пустые слова и ложные клятвы, произнесенные над его слезами и болью. Ханджи все считывает с его лица и внезапно понимает, как и почему ее слова вызвали подобную реакцию.

– Ах, черт! Я не туда посмотрела! – мотает головой она, тараторит слова с поистине невероятной скоростью.– Не красный! Я обратила внимание на черный, совершенно другой автомобиль, я пойду, посмотрю еще раз…

– Я не говорил про цвет,– поднимает на нее усталый взгляд Марко, старается не выпячивать эмоции, но они просачиваются и истекают в интонациях, взгляде, невольных движениях языка тела.– Но у него и черный есть, а именно на красном складывается крыша. Хватит со мной носиться, всем вам. Я знаю, что и так неполноценен до конца жизни, но ваша эта забота не имеет границ с жалостью. Ставите вокруг меня ширмы из обещаний и лжи, думая, что я настолько глуп, чтобы не видеть и понимать, что за ними. Так же, как и замечать, как вы принимаете меня за дурачка, которому можно сказать «не нервничай» и он перестанет, уверь, что «все хорошо», и он проникнется. Скажи «ты мне нужен» и он будет верить. Что я настолько впечатлительный и тянулся к спасительному комфорту и утешению в бесплотных иллюзиях, что впитывал всю благую ложь как губка.