Мир из собственных осколков (СИ), стр. 30

Марко хмыкает и возвращается к своим прописям.

– Грязный хуесос,– тут внезапно выдает Жан, снова уставившись в гневе на дверь.

Карандаш выпадает из пальцев, Марко в оторопи уставляется на самодовольного Жана. Вспоминаются эти слова в пьяных криках местного быдла его бывшего городка, отражаются в криминальных новостях, страх на инстинкте заставляет на мгновение сжаться.

– Не надо так говорить, слышишь? Не используй такие слова.

– Почему? Мат не терпишь?

– Нет… не в этом дело,– он сразу теряется, ведь не может открыто сказать, почему слова задели его.

– А… так ты что? Из этих?– Жан вдруг смотрит на него с каким-то своим озарением и прищуром, и Марко с тихим ужасом думает, что перегнул палку и выдал себя – его реакция в тот момент была уж слишком очевидна.

Он сминает пододеяльник, пока Жан разворачивается полностью к нему и усаживается, прислонившись копчиком к планкам у изножья койки, глядит спокойно и внимательно, ждет ответа. У Марко внутри все словно сминается загребущей рукой волнения, тянущей все вниз.

– Каких?.. – наверно, его голос так тих, что вопрос читается по губам.

– Ну этих… как их там? Толерантных. Типа не любишь, когда геев дискриминируют? Я понял по утреннему разговору, что ты их защищаешь. У тебя знакомые, друзья есть из этих? – Жан начинает играться с бейджиком, поддевая его поочередно каждым пальцем.

Марко почти со стоном хочет выразить облегчение, которое отпускает все внутренности.

– Да. Есть кое-кто. А… у тебя?

– Нет, конечно,– Жан выглядит почти обескуражено, словно никак иначе быть не может.– Что мне с ними водиться? Девчонки еще ладно, мы это обсудили, но парни… Так себе и представляю: встречу гея, стану его другом, будем долго общаться, а он сзади захочет пристроиться,– Жан смеется над своими словами, но под конец скорчивается.– Ну, или как там у них, может, с другой стороны сам захочет, чтобы я его пристроил.

Марко мгновенно хочет возразить, что Жан слишком самоуверен, но мгновенно возникшая вторичная мысль бьет шокирующим для самого себя осознанием того, что его слова – не полная ложь. Став для Жана за такой короткий промежуток времени другом, он уже подумал, что был бы очень рад, если бы после утреннего разговора о «других людях», Жан сам оказался бы таким. Впервые тогда обожгли нервные окончания шальные мысли, которые он позже запишет в дневник к ранее изложенным абзацам. Сейчас Марко осторожно подтягивает к себе ногу, долго смотрит на Жана и думает, насколько же тонком льду оба сейчас находятся в этой самой палате посреди июльского зноя за ее стенами.

– Многие не открывают своей ориентации… как раз из-за того, что слышат то, что ты сказал. Что будешь делать, если окажется так, что человек, которого ты зовешь другом, вдруг окажется грязным хуесосом?

– Кто же, например?– Жан в задумчивости сводит брови, перебирая свое окружение.– Там у всех девчонки или есть, или были. У тебя тоже. Нет уж, на хрен таких друзей. На этом хрене им и место. Уверен, я бы сразу такого распознал и послал куда подальше, с ними точно даже общаться нормально бы не получилось. Да что мы вообще о них, давай сменим тему! Тем более, если тебе не хочется, как и мне, обсуждать их. И я не буду при тебе больше использовать такие слова, лады.

Марко снова отворачивается в попытке спрятать невольную улыбку от проявления такой наивности и беспечности, как и того, насколько же сюрреалистична ситуация. Но он решает твердо, что Жан и не должен ничего понимать, своему намерению он изменять не собирается.

У Жана много есть о чем рассказать. Марко, не очень разговорчивый и охотный до общения, сам спрашивает, впервые с момента аварии уйдя от новой реальности полностью. Впрочем, и до аварии он не мог вспомнить, когда кого-то так слушал в последний раз. Наверно, только Райнера. Жан будто хвастается о том, как был хулиганом в школе, за что и с кем дрался, затем внезапно перескакивает на свои прошлые и планируемые путешествия с друзьями, о которых тоже не забывает рассказать, жалуется на занудный колледж и делится тем, что происходит в больнице. Через какое-то время ему наскучивает сидеть на кровати и он открывает настежь окно, усаживается на раму, подставляет лицо под ветер, его порывы врываются в палату, и Марко сам жадно вдыхает полными легкими летний воздух, почти с трепетом ощущая его касания к коже. Разумеется, скоро появляется Ханджи, которая оттаскивает своего незадачливого практиканта в сторону и закрывает окно от греха подальше, напоминает Жану, что вообще-то не просто так отпустила его домой.

– Тебе, думаю, пора,– с нескрываемым сожалением вторит ей Марко, понимая, что тот может разговаривать до самой ночи, а Райнер прибудет уже скоро.

Первый не сдержится на комментарии или вопросы, а второй явно этого не поймет и отреагирует соответствующе. А Еще Марко очень не хочет, чтобы Жан видел Райнера, чтобы у него даже не было и доли подозрений о том, что «девушка» – необдуманная ложь, чтобы поддержать разговор и поделиться тоже чем-то из своей незатейливой жизни, полной запретных подробностей. Открытый Жан слишком плотно вошел в его жизнь, как действующее лекарство или обезболивающее, чтобы было необходимо выставить перед ним лживую защитную стену.

***

– Тебе этот Кирштайн не досаждает?– вопрос от Райнера неожиданный, Марко смотрит на него округлившимся глазом, пока тот проверяет телефон.

– Ты его тоже знаешь?– искренне удивляется он.

– Про него уже все говорят. Очень своеобразный. Еще говорят, что он у тебя много и долго сидит. Пользуется каждой возможностью.

– Да. А еще он натурал, гомофоб и очень инфантилен. Тем более удивительно,– сам себе усмехается Марко.

– Гомофоб? – Райнер мгновенно настораживается и убирает телефон.– Он себе что-то позволил лишнее?

– Нет. Нетерпим в общих чертах. Хотя матерно обозвал не в глаза одного врача… скажем так, мужчиной, любящим оральный секс,– поняв, что Райнер все же ждет от него прямого ответа, добавляет откровенно слово, от которого у самого поджимаются губы.

– То есть он и тебя косвенно оскорбил, а ты с ним все еще общаешься? Знай он о нас, тем самым хуесосом был бы ты или я.

Марко должен согласиться, ведь Райнер говорит прописную истину. Он приходит к нему в то время, когда Жана нет в больнице, но мысль о том, что Жан ворвется к нему в палату внезапно, без предупреждения в момент, когда Райнер будет с ним, пугает. Впрочем, Райнер ведет себя так, что поводов надумать у Жана все равно не будет: он даже сидит на кровати с благопристойной от Марко дистанцией.

– Думаю, для него геи, что для меня какие-нибудь полосатые тенреки: вроде они существуют, но где и что это такое на самом деле – без понятия. Я рос в местности, где за гомосексуализм могли избить до полусмерти, или еще что похуже, так что я видел и слышал, что есть настоящее жгучее презрение к таким, как мы. И это не случай Жана, совсем нет. У него своеобразный отец, думаю, что он нахватался гомофобии от него. Жан несет иногда черти что, но я не ощущаю той же самой ненависти или угрозы за его словами, будто он просто повторяет то, что слышал дома всю жизнь, особенно не вникая в них.

– И кто его отец? – Райнер снова отвлекается на оповещение телефона.

– Я сам не спрашивал, но он обмолвился, что тот врач, много и постоянно работал, много ездил с Красным Крестом, сейчас работает в другой больнице и хочет наверстать пробелы в воспитание сына. Мать у него не такая – слишком мягкая, поэтому он и распустился. Как я понял, отец для Жана страшнее всех гомосексуалистов, больниц и колледжей вместе взятых. Суровый и принципиальный мужик.

Марко замолкает, прежде чем успевает начать новую фразу, трет переносицу – он запоздало думает, что не стоило вываливать все свои впечатления и знания о Жане, особенно те, которые сам Жан трепал ему, как другу, своим длинным языком без костей. Наверно, их общение с Райнером так сузилось в последнее время из-за его занятости, что Марко готов был говорить с ним о чем угодно, даже о таком. Впрочем, он привык доверять Райнеру все свои мысли и дела, но в этот раз ясно загорелось понимание, что лучше промолчать о таких деликатных темах.