Мир из собственных осколков (СИ), стр. 29

Райнер дает ему выговориться и выплеснуть бьющиеся эмоции, не останавливает, смотрит на него усталым взглядом, что становится все более отрешенным, и это отпускает тормоза, как в уже разбитом белом Мерседесе.

– А что вызывает в тебе этот Бертольд? Наверно, после меня, угрюмого и поломанного, ты благодушием можешь поехать к нему, я же все равно не могу выйти отсюда и не буду разбираться, что ты делаешь один. Можете не прятаться, возможно, он может даже спать на моей половине кровати, а не топтаться у порога, пока я поваляюсь в стороне тут, балластом твоих планов и кандалами на твоем выборе. Но, если тебе проще так, и устраивает Бертольда, то ты можешь продолжать все, как есть – быть с ним и ходить ко мне в больницу, стоически терпя мои домогательства. Теперь ты явно отличаешь нас, непонимания быть не должно,– Марко касается бинтов на лице.– Но когда-нибудь у меня их снимут, и потом тебе будет еще тяжелее не только пытаться делать вид, что тебе не противно со мной играть в любовь, а просто даже смотреть мне в лицо. Или напоминать себе, что таким я стал только из-за твоего вранья и трусости!

Райнер тяжело втягивает воздух, ноздри встрепенулись, напрягаются мышцы у висков, промелькнувшее в ту секунду в его взгляде, Марко прежде еще не видел.

– Мы поговорим позже, когда ты успокоишься. Мне пора.

Райнер сказал это спокойно, но дверь за ним хлопает так сильно, что Марко вздрагивает всем телом – он никогда при нем не срывался. Марко закрывает рукой лицо, все еще с непривычки дергаясь поврежденным плечом от того, что не может сделать этого двумя ладонями – он сам срывается на единственного человека, который печется о нем в это сложное время. Поглощенный собственным болотом отчаяния и депрессии, он сам не замечает, как отталкивает единственную руку помощи и утаскивает Райнера с собой на ментальное дно. Еще приплел этого Бертольда, припомнив инцидент, который обещал простить. Но он не может, никак не может. Даже если руки Райнера были не на Бертольде.

Марко видит, как углубились его некогда незаметные морщины, стал более тяжелым и, порой, отстраненным к происходящему взгляд. Райнеру трудно, но он никогда не жаловался, всегда имея на себе не только нагрузку, но теперь и покалеченного любовника с ментальными качелями в голове. Хотя прошло всего три года, Марко с трудом узнает в нем того, другого, легкого на подъем Райнера, что смотрел на него совершено по-иному на пороге его дома. В голову опять лезут лихие и неконтролируемые мысли, что этот результат – апогей и закономерная агония их отношений.

Но ему нельзя больше расшатывать нервы, это прописная истина, которую твердит Ханджи, и какая-то часть его рационализма все еще говорит ему беречь себя, хотя в целом, даже если бы она зашла сию минуту в палату и заявила, что он умрет, Марко бы не повел и бровью. Наверно, из этого болота его не может вытащить никто, все, что он может сделать – не утаскивать никого за собой.

Дверь в палату в этот самый момент чудесным образом открывается, на пороге стоит разодетый, но растрепанный и совершенно невыспавшийся Жан.

– Привет! Сегодня я не шатаюсь бесцельно, а пришел с едой.

Жан Кирштайн наступает в его жизнь и пространство своей манере – не стучась и не спрашивая – по-свойски усаживается на кровать, открывает его тетради до того, как Марко успевает среагировать и понять, в какую конкретно он лезет.

Жан полон любопытства и откровений, охотно делится с ним своими маленькими секретами, которые кажутся Марко целыми событиями.

Жан вообще разговаривает с ним непринужденно, не фильтрует щекотливые темы, не причитает, не жалеет, и это то, от чего Марко успел уже отвыкнуть – он человек, над которым не надо трястись и говорить только то, что он должен слышать, а с которым надо вести себя именно как с человеком, а не хрупкой вещью. Марко ловит этот острый контраст между теми часами, что тянулись до, и моментами после того, как Жан переступил порог палаты.

Жан, наконец, называет его своим другом, а Марко не может забыть ощущение мягких локонов на пальцах и тяжести головы на нечувствительной ноге.

А когда Жан покидает его палату, в ней становится снова тихо до белого шума в ушах. Но эта тишина не кажется уже нормальной и привычной: в размеренной бесцветности дней, неразличимых друг от друга, Марко начинает понимать, к чему он должен тянуться. В его болоте через непроходимую толщу апатии и депрессии забрезжил первый луч, освещающий и греющий.

Оставшийся день длится снова медленно, тянутся нескончаемые часы. Ханджи снова работает над ним, появляются другие врачи, они осматривают, говорят непонятно, кивают друг другу, Райнер из-за занятости не отвечает, просто пишет, что задержится. Повторяются люди, кабинеты, процедуры, мысли, как вчера, так и завтра. Он заперт в тюрьме поврежденного тела и между стенами дорогой палаты, окно открывает обзор на другой мир и альтернативную жизнь, на которую он только может лишь смотреть изо дня в день, как на что-то близкое, привычное, но уже недосягаемое.

Марко почти впадает в дрему, как вдруг дверь в палату распахивается так громко и внезапно, что сердце екает почти болезненно. Ураганам дают женские имена, но с какой разрушительной силой и напором врывается Жан, традиция просто обязана измениться. Он вбегает на середину палаты, преждевременно плотно захлопнув дверь; пораженный Марко смотрит на его шальной взгляд и выражение на лице, словно за ним гонятся все черти ада.

Он бросается к Марко, сдергивает с одной стороны ниже одеяло, что его край опускается к полу, лихо перемахивает на другую сторону и юркает под койку.

– Этот говнюк идет сюда, скажи ему что угодно, но меня тут нет!

Марко не знает, что ответить – все происходит настолько быстро, что он не успевает даже понять, что происходит и как правильно реагировать на происходящее. Но не задает лишних вопросов.

Дверь открывается – черт был всего один – доктор Ривай долго и внимательно осматривает его палату.

– Где Кирштайн?– спрашивает он.

– Не знаю, точно не здесь,– ровно отвечает Марко.

– Вы уверены? Я чувствую этот одеколон,– Ривай прищуривается и осматривает помещение с особым вниманием; Жан под койкой даже задерживает дыхание.

– Он заскочил справиться о моем самочувствии, а потом побежал дальше по коридору.

Ривай не отвечает, просто закрывает дверь. Сразу показывается довольная физиономия Жана, он кладет локти на край койки, широко улыбается своей победе и показывает средний палец закрытой двери.

– Выкуси, придурок!– затем он поворачивается к Марко.– Спасибо, выручил второй раз за сегодня. Что бы я без тебя делал в этом месте!

Ты не представляешь, что сделал бы без тебя я в этом месте…

Но вместо этого Марко отвечает:

– В следующий раз можешь спрятаться в уборной. Там места больше, и точно никто не полезет проверять. Что произошло в этот раз? Я с Риваем не общаюсь, убедить его, как Ханджи, не смогу.

– Да и правильно делаешь! Я тебе такое расскажу,– Жан запрыгивает на кровать, придвигается очень близко и начинает тараторить.– Вышел я на улицу воздухом подышать, а то эти все вонючие лекарства скоро мне все обоняние отобьют, и вижу, что Ривай этот стоит, не у главного входа, а чуть подальше, будто ждет кого-то. Очень скоро появился блондинистый мужик, высокий, бровастый, подходит к нему и передает какой-то пакет. Мне откровенно пофиг, кто там что ему носит, я уже готов был уйти, но этот мужик что-то ему начал говорить, а этот хрен, Ривай, представляешь, улыбнулся! Мало того, что улыбнулся, моя психика это выдержала стоически, но этот мужик, представь себе, дотронулся до его щеки, наклонился и поцеловал его в губы! И этот Ривай аж на цыпочки привстал. Ты только представь! Буэ-э-э, пакость какая! Я думал, Ривай убьет меня, какой у него был взгляд, когда он увидел меня с перекошенным лицом!

– И за этим он гнался за тобой?– Марко тянется к тетрадям, и Жан охотно подает их ему.

– Нет, тогда он меня остановил и приказал держать язык за зубами. Ханджи сейчас на операции, и этот решил, что может мной командовать! Я не знаю, как мытье душевых поможет моей учебе. Он просто мстит мне за увиденное, точно тебе говорю! Да и вообще: он не мой наставник, пусть себе свое мнение оставит при себе, а лучше запихнет в одно место, должно понравиться. У меня до сих пор в голове не укладывается, что я мог гипотетически попасть к нему. Он тут заявил Ханджи, что не понимает, как ты можешь вообще находиться со мной в одном помещении, и что ей нужно внимательнее следить за мной! Но я так и знал, что он не так прост!