Мир из собственных осколков (СИ), стр. 28

Парень подходит ближе. Его зовут Жан, и он тот самый – как Марко мог забыть – практикант Ханджи. Пришелец из внешнего мира: он пышет летним зноем загорелой кожи в распахнутом вороте не застегнутой до конца рубашки-поло, ветром в небрежно уложенных волосах, энергией в движениях и речи, и целым фонтаном жизни в живом взгляде, шныряющим в любопытстве по всему, за что может зацепиться. В поведении Жана есть какая-то очаровательная несуразность, когда он пытается пожать ему руку, поправить съехавшие вниз подушки. Жан, очевидно, растерян отсутствием наставницы рядом, открыто пялится на его плечо, лицо, и Марко невзначай пытается поправить воротник, на всякий случай ненароком проверяя пальцами насколько тугие повязки – он ни за что не покажет ему то, что скрыто за ними. Жан пытается замаскировать свое истинное отношение к своей вынужденной практике, но его лицо – открытая книга, с которой так очевидно считываются все эмоции; впрочем, его язык так же правдив – его неосторожный комментарий про пациентов всколыхивает внутреннее болото, невидимое под толстым слоем напускного покрова.

Несмотря ни на что, тоска затапливает нутро сразу, как только Жан быстро убегает из палаты, стоит только Ханджи вернуться и отослать его к Пиксису. Марко тайком провожает его взглядом до самого момента, как край белого халата исчезает за косяком двери. Ханджи возвращает его в нещадную действительность разговорами о состоянии его здоровья. Он сам попросил ее сообщать обо всем, решив, что обязан знать правду, не только Райнер, принимать реальность такой, какая она есть.

Марко слушает ее, но не может избавиться от мысли, что изначальная враждебность к какому-то практиканту-недоучке пропадает, словно ее и не было, как и острые эмоции, под которыми он твердо решил не допускать к себе недоврача. Еще Марко размышляет, что совсем не против, если Жан будет почаще к нему заглядывать. Они почти ничего толком не обсудили, но словно обещание дальнейшего общения заставляет Марко ждать следующей встречи, которая должна произойти уже скоро.

А еще Жан симпатичный, но эту тайну он доверяет только дневнику. Буквы выводятся слова, слова воплощают новые, необычные эмоции от нового знакомства. Тетрадь закрывается – и они уже надежно скрыты между страниц, такие живые в отличие от тех, что поселились в нем и ныли, как все никак не заживающие раны.

Райнер сообщает, что не может приехать вечером, а это значит, что у него еще меньше остается свободного времени, а визиты будут более редкими и скоротечными. Марко понимает это, но все равно вынуждает его приехать если не сегодня вечером, то хотя бы завтра перед работой.

Когда Райнер с ним, Марко путается в клубке чувств и потребностей – коснуться его, выговориться, просто посидеть в тишине, прижавшись, насколько позволяли повреждения, но у них всегда так мало времени, его всегда недостаточно. Марко чувствует, что между ними все не так, как прежде, то же самое чутье, которое он задавил в свое время, снова не шепчет ничего хорошего. А еще Марко скучает по моментам, где были только они и никаких проблем, когда яркие ощущения эффективно вытесняли все хмурые мысли, а Марко гаснущим под натиском нарастающего удовольствия разумом думал о том, как же проработано, но и в то же время примитивно человеческое тело. Его собственное сейчас далеко от совершенства, оно так же сломано, как и перекручена душа, но все оставшееся целым естество тянется к поддержке и стремится к тому, кто может закрыть его своей, кажется, нерушимой броней.

– Хватит уже вести себя так со мной, будто бы я рассыплюсь на части, я не стеклянный,– Марко осторожно, словно боясь, что Райнер ее перехватит ее и прижмет к кровати, запускает руку в его волосы, обвивает светлую прядь вокруг указательного пальца.

– Нет, не стеклянный, поэтому тебя легко поранить. Как будем объяснять Ханджи, почему у тебя снова треснет срастающееся ребро или откроется кровотечение?

– Я ей все уже рассказал о нас.

– Ты что?.. Ладно, забудь.

Если даже Райнер очевидно хотел сказать, что это очень глупое решение, то не стал. Наверняка еще пару недель назад подобное признание привело бы к серьезному разговору, но в этот раз Райнер просто устало закрывает глаза и глубоко вздыхает, потерев лицо ладонями, посчитав абсолютно бессмысленным развивать эту тему. Марко прислоняется щекой к его плечу, внимательно рассматривает профиль, снова думая, что же скрыто в этот раз за этим фасадом.

– Поцелуй меня,– внезапно просит Марко.

– Мы уже с тобой обсуждали эту тему,– негромко отзывается Райнер.

– С моими губами все в порядке. Только если со мной самим в твоих глазах что-то не так… Пожалуйста, дай мне почувствовать себя снова живым, я не понимаю, почему ты отталкиваешь меня, хотя еще недавно обещал, что все будет так, как раньше – хорошо – и ты будешь со мной… Мы ведь пара, разве нет?

Марко опускает голову, держит глаз закрытым, ждет с придыханием, пока Райнер привлечет его к себе, уже чувствует даже сквозь ткань рубашки тепло объятий, по которым истосковался, их защиту и надежную крепость, которым хочется отдаться и раствориться внутри. Марко подается вперед, охотно льнет и прижимается теснее, как можно ближе, насколько позволяет положение. Губы Райнера касаются лба, оба замирают, проходит несколько секунд; Райнер отстраняется.

– Ты что, сейчас спутал меня со своей сестрой?– спрашивает Марко, неотрывно и напряженно глядя на складки одеяла.

Его взгляд не скользит заинтересовано по телу, в нем нет вожделения, как и в касании губ ко лбу нет интимности и обещания большего, как и ожидания, что они соскользнут ниже, ниже, чередуя ласку и дразнящие покусывания туда, где всегда было так недостаточно собственных пальцев. Марко еще некоторое время молчит, а потом поднимает на него глаза, полные злой обиды, на щеке алеет стыдливая краснота, эмоции расшевеливаются и прорывают хрупкую выдержку:

– Это после того, как ты увидел меня без бинтов? Все еще стоит эта картина перед глазами, а не то, что должно?

– Марко, все не так,– голос Райнера спокоен, но щека заметно дергается от резкой смены настроения их общения.

– А как? Что со мной не так? Ты можешь говорить, что бережешь меня, но это очевидно не забота о моем состоянии. Просто скажи прямо, что не заинтересован в партнере-инвалиде.

– Я объяснял уже не раз. Тебе что, нужно чтобы я тебя перегнул через койку, для того, чтобы тебе стало лучше?– Наверно, это впервые, когда в выдержке самого Райнера появляется брешь.

– Нет! Мне нужно, чтобы ты не брезговал касаться до меня, словно я прокаженный или какой-то конченый урод! Чтобы я чувствовал, что со мной человек, который все еще со мной, любит меня и принимает даже в таком состоянии, обещавший, что все, как раньше, и ты со мной! Я же вижу твою отстраненность, она так никуда не делась с твоего возвращения из этой твоей Европы. Мне стыдно, я ощущаю себя кем-то, кто позорно навязывается и предлагает себя постороннему, а не любимому мужчине! Ты так отчужденно ко мне не относился даже в те времена, когда мне не было восемнадцати.

– Марко, перестань нервничать! – Райнер говорит спокойно, будто ничего между не поменялось и ничего неправильного не происходит, что еще больше распаляет уязвленное чувство: как же он может не понимать очевидного?..

– Да хватит мне это повторять! – Марко резким движением отбивает его руку, снова потянувшуюся к его волосам, и сам отползает от Райнера.– Чтобы я не нервничал только потому, что врачи тебе сказали, что мое ментальное состояние сильно влияет на физическое? Потому что я чуть не совершил самую большую глупость в своей жизни, и ты боишься, что я сделаю это с собой снова, если не контролировать меня и не убеждать, что все будет хорошо? Чтобы я не нервничал и жил спокойно, зная, что с моей новой внешностью я вызываю у тебя только жалость, страх и ничего, что должен юноша, с которым ты делил постель? Твоя жалость убивает меня эффективнее, чем все твои поглядывания в сторону бывших и понимание того, что я в тебе не вызываю больше ни то что желания, ни вообще романтических чувств. Так что избавь и себя, и меня от нее.