Мир из собственных осколков (СИ), стр. 27

– Я не хочу больше говорить с психоаналитиком. Все эти вопросы меня доканывают,– негромко произнес Марко, рисуя на свободных от неровных букв участках страниц.

– После произошедшего тебе это нужно,– мягко возражает Райнер.

– Ты прекрасно знаешь все мои проблемы. Лучше, чем какой-то посторонний мужик, пусть и врач. Я не хочу вываливать перед ним всю свою подноготную, даже если для него я очередная история болезни или что там у них.

Марко вздохнул, отложил все в сторону и воззрился на Райнера взглядом, полным немой просьбы.

– Я никогда не просил тебя ни о чем таком… но, пожалуйста, сделай так, чтобы он больше ко мне не приходил. Я не могу, он только делает все хуже, серьезно. Я сам хочу забыть этот эпизод, но он будто ковыряется в моей голове, вытаскивает все наружу, а я не собираюсь его впускать так глубоко. Ему там не место.

Райнер через какое-то время кивнул, Марко встрепенулся, когда рука аккуратно взъерошила его волосы. Простое касание, к которому он потянулся всем телом, и что стало сродни роскоши в его состоянии; он проследил за ее движением с грустью во взгляде, когда она опять вернулась в карман.

– Я сделаю так, что этот инцидент вообще не будет фигурировать нигде. Он тебе не ни к чему в дальнейшей жизни, я уже думал над этим.

– Спасибо,– Марко действительно был благодарен, что не должен долго объяснять и просить.

– Тебе еще что-нибудь принести из дома?– спросил Райнер, кивнув на разложенные на одеяле тетради и книги.– Ты в последний раз говорил про вещи, но у меня не было возможности выслушать тебя: у меня были люди.

– Уже не терпится вынести из квартиры как можно больше моих вещей?– неудачная шутка сорвалась с языка, прежде чем Марко успел обдумать свои слова.

Оба они знали ее подоплеку.

Марко мгновенно закрыл глаз, ощутив, как внутри все стянуло от досады на самого себя. Райнер ничего не ответил из тактичности и понимания, что ни к чему нормальному это не приведет, но Марко ощутил буквально кожей, что ему сказанное очевидно не понравилось; он заговорил тише первым:

– Эти больничные робы просто ужасны. Я хочу привычную домашнюю одежду, мне в ней комфортнее. Я даже уже написал, что надо,– он протянул Райнеру неаккуратно вырванный из тетради листок.

– Ханджи разрешила?– тот скользнул взглядом по списку с большими неаккуратными буквами.

– Я с ней уже разговаривал. Не должно быть проблем, если мне от этого будет… проще.

– Завтра завезу,– кивнул Райнер.

– Ты будешь только завтра вечером, я не хочу ждать. Можешь уже сегодня?

– Хорошо, если это так важно для тебя,– ответ прозвучал с очевидной задержкой.

У Марко что-то неприятно потянуло в груди, когда он понял, что Райнер направился к выходу. Он проводил его взглядом, чувствуя, как с каждым шагом в груди растекалась пустота, заполняемая нарастающей тревогой.

– Райнер, стой.

– Что такое?

Будто бы ты не понимаешь…

– …Посиди со мной еще немного, не уходи,– Марко чуть сдвинулся в сторону, освобождая для него место.

– Ты же хотел, чтобы я привез вещи сегодня, а уже почти семь, сейчас затрудненный трафик. Иначе я не успею, а завтра у меня день расписан с самого утра.

– Вещи – это просто вещи. Я больше ждал твоего приезда. Пожалуйста.

Признание пышело большим, нежели просто просьбой поговорить, Марко невероятно скучал даже по тем моментам, когда они просто находились в одной комнате и вели праздные беседы, обмениваясь короткими фразами, пока каждый был занят своим. Он бы отдал полжизни, чтобы вернуть эти моменты. Райнер видел эту психологическую зависимость, мимолетно кинул взгляд на часы, молча сел рядом. Марко осторожно приподнялся и придвинулся ближе, уткнулся лбом в его плечо, с приятной негой вспоминая, как засыпал несколько дней назад у Райнера на руках. Он понимал, что стал до уязвимости сентиментален, но потребность в тепле, защищенности и касаниях рвалась наружу.

Он на ощупь нашел руку Райнера и переплел их пальцы, сжал так сильно, насколько вскинулась внутри эти потребности и в частности самого этого человека рядом. Марко пододвинулся совсем близко, потерся носом о шею, мазнул по коже губами.

– С ума сошел?– Райнер отодвинулся, мгновенно распознав в касаниях вполне очевидный подтекст.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь? Ты серьезно поврежден. Забудь.

– Когда ты привлек меня к себе на колени, ты не думал ведь о том, что я после аварии, разве нет?

– Тогда мы оба были на эмоциях. Я не должен был делать этого.

– Мне было не больно…– Марко снова потянулся к нему.– Я не прошу ни о чем таком, просто…

– Нет.

Ответ был настолько категоричен, что Марко понуро отступил, но так и не отстранился, лишь его кисть упала на простынь.

– Дождемся твоей поправки,– Райнер осторожно погладил его по голове, задумчиво глядя в окно и словно извиняясь за немного резкий тон.

Флешбеком пронеслось воспоминание из далеких-далеких дней фразы «дождемся июня». Только того самого июня он так и не дождался. Но касания пальцев успокаивали, даже будто что-то обещали, Марко подался затылком к ладони, потерся об нее; Райнер не без того был предельно осторожен, почти все ощущение глушили бинты. Взор Марко не сходил с него ни на мгновение: ему очень хотелось, чтобы тот рассказал ему о своих мыслях, заботах. Но о чем думал на самом деле Райнер, знал только сам Райнер.

Но что-то было не так. По коже лица поползли непонятные ощущения, Марко замер, приподнял руку к повязкам, но бинты коснулись пальцев на полпути. Райнер повернулся к нему, тоже ощутив неладное, и отшатнулся; Марко растерянно заморгал и понял, что повязки ослабли настолько, и соскользнули ниже к шее, повисли на кончике носа, плечах, обнажив полностью лицо. Он рефлекторно хотел прикрыться, но прямое касание к повреждениям вызвали вспышку режущей боли, Райнер одернул его руку, осторожно поднимая на него взгляд и снова отводя его в сторону, словно обжегшись. Он вызвал кнопкой медперсонал, потому что растерянный Марко просто сидел и словно не понимал, что произошло. Райнер не видел того, как отчаянно следил за его лицом Марко, и как избегание взгляда на не перебинтованное лицо делало его все более и более затравленным и отчаянным, Райнер только чувствовал, как дрожала рука в его обхвате, и успокаивающе погладил несколько раз выступающий бугорок кости.

Ханджи позже долго сокрушалась своим «непрофессионализму и рукожопости», что слишком поторопилась и плохо выполнила свою работу, а Марко не мог выкинуть из головы лицо Райнера и его взгляд – истинное отражение того, как он теперь выглядел без скрывающих его бинтов. Доктора много могли чего обещать, а Райнер успокаивать словами, но глаза редко когда врали.

Что глаза Ханджи, c сочувствием и хмуростью глядящие на его повреждения, его лечащего врача, которая повидала уже так многое, что Райнера – полные жалости и порой какой-то своей затаившейся в глубине души тоски. А ведь Марко видел свое отражение в совершенно ином взгляде еще совсем недавно. Но и сам он уже не тот.

Между собой Ханджи и Райнер могли обсуждать что угодно, разделять любую правду, но у них всегда все для него хорошо. Сам Марко в это уже верил все меньше и меньше.

Этой ночью мысли скребли изнутри, беспокоя его сон, подняли его снова в сидячее положение и приковали взгляд за окно ранним утром. Небо белело бледной синевой от яркого солнца, его лучи проникали в палату, но не грели, взгляд реагировал на перепархивающих с ветки на ветку птиц, в воздухе пролетели, кружась, бабочки, переливались оттенками зелени ветви деревьев. Там текла жизнь, а вокруг было все так же тихо, запахи стерильны; в голове снова стали набирать силу непрошеные мысли, Марко хотел подавить их, но они снова оказались сильнее, стали наступать, душить и тянуть в топкое болото. Под веками возникло лицо Райнера, каким он его, наверно, уже не забудет. Вот они, истинные чувства, что он вызывал…

– Привет!

Марко резко оборачивается: перед ним стоит парень в белом врачебном халате, который, похоже, сам не понимает, что делает в палате. Его обращение слишком неформальное, будто он приветствует не пациента, а приятеля на улице, взгляд слишком настороженно захватывает обстановку для того, кто тесно связан с больницами и медициной. Ну и еще он молод, они ровесники, и Марко окончательно убеждается, что он никакой не врач.