Мир из собственных осколков (СИ), стр. 26

Райнер долго держал его в своих руках, присушиваясь к тому, как постепенно углублялось дыхание и расслаблялось тело; его усталый и потухший взгляд всматривался в темноту перед собой, время от времени особенно долго задерживаясь на крепко спящем Марко. Когда Райнер бережно уложил его обратно на подушки и прикрыл одеялом, за окном уже брезжил рассвет.

***

Когда бинты спали с правой стороны, она так и осталась в кромешной темноте, лишь кожа отреагировала мгновенно тянущим жжением. Это было совершенно новое ощущение, колющее дискомфортом и подступающей паникой, которую Марко мгновенно попытался погасить.

– Больно?– насторожилась Ханджи.

Он мотнул головой и закрыл единственный глаз, полностью окунаясь в темноту – так казалось проще. Обманывать себя Марко не хотел, но сейчас это все еще было… слишком. Слышались щелчки, Ханджи осматривала его со всех сторон, хмыкала, запахи были особенно острыми, и Марко думал, на самом ли деле все эти мази пахли так крепко, или же просто его обоняние усилилось из-за наполовину потерянного зрения, как, говорят, это должно происходить.

Бинты закрывали повреждения, даря ему чувство защищенности. Даже будучи только с Ханджи в палате – его врачом – Марко хотелось, чтобы она как можно быстрее наложила повязки. Так получалось отгородиться от всего мира, скрыть свои проблемы и себя. Он покосился на часы: Райнер обещал приехать вечером; ему стоило отдать должное – он пытался навещать как можно чаще, не каждый день, но как только мог при своем нагруженном графике, как и обещал.

Ночной инцидент постоянно всплывал в памяти, собственные глупость и слабость напоминали о себе: о непрошеных слезах, самых сокровенных словах, и тому, как он тянулся к Райнеру на инстинктах, как беспомощный слепой котенок. Марко не мог противиться себе. Возможно, это как раз то, на что его толкало подсознание – вернуть все так, как и должно быть. Бертольд все равно зудел в подсознании непрошеными мыслями и болезненными образами, но Марко доверился Райнеру, потому что врать в такой сакральный момент, держа его изломанное тело на руках и произносить над ним пустые слова, словно ложно клянясь, было бы слишком кощунственно. Да и, наверно, расспрашивая о нем у Райнера, он действительно пропустил все детали через призму излишней впечатлительности и воспринял все искаженно. Раз Марко дал шанс, он не мог забрать его, как и свое слово. Они оба должны были быть обнажены от всех масок в тот момент, как-то еще быть не могло, иначе было бы все непростительно неправильно.

Ханджи долго занималась его плечом, она преимущественно молчала, полностью концентрируясь на работе, сдвинув брови. Вечно говорливая и на подъеме, сейчас она была всецело сконцентрирована на работе, лишь изредка бормоча что-то себе под нос.

– У тебя нет родственников?– вдруг внезапно спросила она, вытаскивая Марко из варева собственных мыслей.

– Есть дальние, но до меня им нет дела.

– Хорошо, что у тебя есть Райнер,– руки Ханджи начали работать медленнее, она всмотрелась в его лицо, прежде чем задать следующий вопрос.– Он вроде знал твоего отца? Я не очень поняла этот момент, кто он тебе.

– Мне он не сказал, какой версии придерживаться в больнице, мы не оговаривали. Райнер – мой любовник, доктор Зоэ. Моего отца он знал только мельком и то по делам. Сомневаюсь, что он вообще его помнит,– Марко прежде никогда никому не говорил, что состоит в отношениях с мужчиной, слова на языке необычны, но он не видел смысла врать Ханджи, внутренняя апатия не давала даже задумываться о том, что обычно стоит взвешивать ответы на подобные вопросы.

Земля продолжала вращаться, небеса не разверзлись, в его жизни ничего не поменялось.

Он в больнице, прикован к койке, инвалидность никуда не делась.

– А я ведь так и подумала. Не знаю, что Райнер стал юлить,– она многозначительно поиграла бровями, но потом опять вернула себе былую серьезность, добавив:– так за не родственников и друзей не сокрушаются. На нем просто лица не было. Поэтому мне так было неприятно слышать, как ты с ним разговаривал, что аж зазудело вмешаться, пусть даже твое психическое состояние было предсказуемо. Но раз вы, вроде как, выяснили все, то у меня даже сердце порадуется за тебя. Ох!..

Марко чуть улыбнулся ее эмоциям. Он жил достаточно с Райнером, чтобы воспринимать его кем-то большим, чем просто любовником. Любовником недолго был для него Марло, Райнер же не умещался в это банальное и слишком узкое понятие. В тумбочке, в самом верхнем ящике, лежали часы. Марко не мог надевать их в больнице, но сейчас возникла острая потребность вытащить их наружу, снова сжать в пальцах, полелеять сентиментальную мысль, что они гораздо интереснее, чем пресловутое и банальное кольцо, но обхватывают человеческое тепло холодным металлом с одинаковым посланием. Сейчас у них непростое время, но Марко поставил себе так необходимый жизненный ориентир для движения вперед, что они пройдут и через это, и что со временем он выпишется, и все встанет на круги своя. Иначе было нельзя.

Телефон зазвонил внезапно, Ханджи едва успела закрепить повязки на плече и груди, полезла в карман.

– Да, я, кто же еще… Что?.. Он уже тут?! Сегодня же только… ну да, первое июля… Пусть подождет чуть-чуть, мне нужно закончить с пациентом! Я скоро!

Она оттопырила карман халата и кинула туда телефон.

– Мой студентик приехал,– пояснила она, снова возобновляя работу.– Но я все равно никуда не пойду, пока не закончу с тобой! Благо, осталось только лицо… Нет, как я могла забыть! Вот дырявая голова…

Ханджи очевидно сильно торопилась, впрочем, Марко против ничего не имел: чем быстрее она опять закроет бинтами его лицо – тем лучше.

– У вас новый практикант?– тихо спросил он.

– Да! Конечно, он только третьекурсник, но и Рим сгорел не за один день, ему тоже нужно набираться опыта,– Ханджи уже горела идеей.

– Ясно.

– Ты чего? Не стесняйся его! Думаю, уже сегодня вы познакомитесь.

Марко не горел новыми знакомствами, особенно среди студентов-недоврачей. Наверняка этот практикант знал только какую-то общую базисную теорию для двух лет обучения, без какой-либо специализации, поэтому будет просто бесполезно стоять и смотреть, либо неумело пытаться сделать что-то сам. Если он станет для новичка живым учебным пособием, на увечья которого можно беззастенчиво таращиться и задавать глупые вопросы, то он точно поговорит с Ханджи, чтобы та исключила его случай из программы практики. Он не всех врачей мог терпеть, не то, что мальчишек практически с улицы. Или попросит Райнера, чтобы тот донес его мысль до главврача Пиксиса, если первый вариант не прокатит. Не важно, Марко подумает над этим позже, когда поймет, кого приведет к нему Ханджи.

Он откинулся на подушки и стал смотреть в окно. За стеклами текла своя жизнь, но в палате не было слышно никаких звуков – ни птиц, ни листвы, ни голосов – а кондиционер не давал пройти теплу от солнца. Но и такое движение было усладой для взора: прошло несколько дней, но палата уже вызывала тошнотворное отторжение, и, наверно, он мог уже сейчас по памяти описать каждую деталь вокруг. Боль от ран на лице немного другая – чуть тянет сильнее обычного, повязки ощущаются немного по-иному. Но Ханджи использовала новые препараты, чтобы их обработать, наверно, из-за этого. На самом деле, его больше волновала нога, которая до сих пор была еле чувствительна; Марко слышал от Ханджи, что это хорошо, и есть шанс, которым Марко сейчас и жил. Кто бы мог подумать, что такая простая, данная почти всем от жизни возможность, стала для него заветным желанием.

Когда приехал Райнер, Марко не мог отрицать сам для себя, что был очень рад, пусть он и задержался сегодня. Его присутствие концентрировало все внимание на себе, Марко встрепенулся и бессознательно потянулся к нему. Райнер вернулся к работе, поэтому визиты хоть и были каждодневными, но не особо долгими, они пролетали так же стремительно, как невозможно медленно тянулись остальные часы. Марко цеплялся за каждую минуту с ним, но за время нельзя ухватиться, и Райнер вечерами уходил в другой мир, в тот, в котором они жили раньше, но теперь в который он не мог за ним последовать.