Мир из собственных осколков (СИ), стр. 24

– Эти годы действительно были хорошими, нет смысла врать. И не знаю, смогу ли найти когда-нибудь отношения, близкие к этим,– «я уже пытался».– Ты ответственный… я знаю. В плане отношений с осиротевшими и до этого развращенными школьниками, полагаю, тоже.

Даже слушать про наличие у Райнера любовника было больно и неприятно. Множество вопросов, гудящих беспокойным роем в голове до этого, теперь казались бессмысленными и могли сильно ужалить ответами, а было больно и все понятно и без них. Марко принял более удобное положение на койке, опустил взгляд к ногам, закрыл глаз – это было тяжело, требовало всех сил – разомкнул губы и на одном выдохе произнес:

– Теперь ты можешь уходить. Совсем.

– Извини?

– Я не держу на тебя зла, даже наверно понял: ведь я тоже искал после тебя того, кто может дать мне то, что ушло вместе с тобой. Но все-таки я не мог жить с этим человеком во взаимном обмане, потому что это тупик для всех.

– Я сказал тебе правду, ты сказал, что простишь. Тебе что, действительно хватило этой минуты, чтобы принять столь серьезное решение?– Райнер выглядел настольно озадаченно, что в легком прищуре его глаз и недоумении, отражавшемся в них, Марко увидел стремительность и неожиданность своего выбора.

– Райнер, я не хочу тебя видеть. Особенно после того, что произошло между тобой и Бертольдом в мой день рождения. Единственный эпизод, что мне не посчастливилось увидеть, только лишь потому что я был рядом, а вы оба не могли сдержаться даже со мной буквально за стенкой. Это называется просто – измена. Принимая во внимание все сказанное о Бертольде ранее – возможно, взвешенная и поэтому серьезная. Я обещал тебя простить, я простил. Теперь между нами нет… недомолвок, и мы оба можем с чистой совестью… заняться каждый своей жизнью…

Марко почувствовал резко подкатившееся головокружение, в глазах стало темнеть, под носом возникло странное щекочущее чувство, красные капли сорвались на больничную робу, одеяло, угрожающе превратились в тонкие струйки, стекающие по ладони сквозь пальцы; он мгновенно прижал руку к лицу и кинул обеспокоенный взгляд на Райнера.

Медсестра оказалась в палате быстро. Марко заслышал ее быстрые шаги, пока смотрел в обеспокоенные глаза над ним, все вокруг крутилось, но четкими оставались только они; Райнер придерживал бережно его затылок и прижимал к кровоточащему носу платок.

– Уходи, пожалуйста… просто… уходи,– шептал Марко, крепко жмуря веки, ни то потому, что подкатывала тошнота, ни то потому что смотреть в них теперь было уже выше его сил.

Все, что было у него, так это его нормальная жизнь, разбившаяся окончательно.

Все, кто у него был в этой самой жизни, так это Райнер. Но, как оказалось, и этого он лишился.

Днем оставшееся время вокруг него крутилась Ханджи, ее бодрый голос держал на плаву из всех сил и не давал сорваться в ждущую его пучину, она отвлекала его вопросами, говорила о себе, Марко отвечал, сам понимая, насколько ему это необходимо, и что в этой пучине саморазрушения он захлебнется. Вечером он остался один, провожая беспокойным взглядом уходящее за горизонт закатное солнце, слушая учащенное сердцебиение и изо всех сил отгоняя прочь набиравшие силу страхи, черные чувства и мысли. Ночью стало страшно, одному и в темноте, наедине со своими мыслями и новой необратимой реальностью, что снова вытиснула все из головы, отдавалась в искалеченном теле. Это была уже не та пучина, которую он ждал и переживал не первую ночь, а густое, черное, вязкое болото. Мрак обступил его, стиснул внутренности неизвестной доселе паникой и поглотил животрепещущим отчаянием, чистым ужасом, сродни тому, что он испытал, когда пришел в себя и понял, что произошло.

Вспомнились некстати родители, словно он опять переживал ту самую страшную ночь, как и последующие, самые беспокойные и смутные после похорон. Жизнь пригвождала его к месту, сильнее сдавливая вокруг него кокон из собственных кошмаров, а темнота обосновалась постоянным спутником в отсутствующем глазе, в голове и душе. Она и скребущие шепотом внутри головы мысли обступали еще сильнее, были еще страшнее и громче, чем раньше. Заснуть и забыться в спасительном мире сна было невозможно не только из-за них, но и потому что очень болело буквально все, жгло и тянуло под бинтами вне зависимости от того, как бы он ни пытался устроиться. Марко со злым отчаянием посмотрел на оставленные Ханджи на тумбочке обезболивающие, которые только утихомиривали боль, но не могли избавить от нее полностью.

Теперь это было его новой жизнью – те самые оставшиеся от нее осколки, которые резали ранами снаружи и терзали паникой изнутри. Марко почувствовал, как горло снова перехватил спазм, он согнулся пополам и громко всхлипнул, тщетно гася рваный вдох ладонью, но слезы хлынули обильным неконтролируемым потоком. Внутренности неприятно заныли, правое плечо резануло от культи до позвоночника – он готов был поклясться, что до сих пор чувствовал потерянную руку, а одиночество и потребность в ком-то близком и надежном рядом даже еще сильнее.

Беспомощность и бессилие затмили разум, оставив только полыхающие эмоции и осознание тупиковости всей жизни. Она совершенно бессмысленна и приносила ему только разочарования, а все хорошее давало только для того, чтобы подразнить и отнять. Марко дотянулся до банки таблеток, не задумываясь проглотил несколько штук, прекрасно зная, что это не поможет. Они притупят нервные окончания, но не смогут решить все беды и самую раздирающую боль глубоко внутри, самую нестерпимую.

Бо́льшая горсть таблеток отправилась следом.

Марко уставился в темноту перед собой, прислушивался к своим ощущениям.

И тут пришел мандраж от понимания того, что он сделал, что отчет пошел, и можно просто закрыть глаза и не встретить утра, раствориться в темноте и принять ее, дать ей стереть все ужасы. Признать окончательно перед собой и миром собственную слабость и отдаться ей. Сердце забилось с неестественной быстротой и гулом, отдающимся в ушах, внутри все похолодело, задрожали руки, Марко смотрел в темную пустоту перед собой и думал, что теперь она не будет его преследовать, поглотит окончательно. У него не было сил убегать, поэтому он просто сдастся. Странно, но вместо успокоения и слабости приходили еще больший страх и беспокойство.

Наверно, когда все закончится, они информируют Райнера, больше некого, пусть он и не его родственник. У него ведь никого нет другого нет, Ханджи знает. Интересно, а он додумается похоронить его рядом с родителями, а не в каком-нибудь пафосном колумбарии? Марко усмехнулся, но губы предательски снова задрожали – пусть хоть так, прозаично и глупо, но он будет с ними, со своей семьей, кому он нужен. С мертвыми. Даже спустя четыре года, в только исполнившийся двадцать один, ему больше всего хотелось сейчас увидеть их, обнять мать, выплакаться ей за все это время, прижавшись к ее груди, поговорить с отцом, услышать твердый голос, перенять его уверенность. Это единственное, во что он хотел поверить напоследок.

Именно мысль о родителях отрезвила его и словно дала оплеуху, вправила мозги обратно. Только в тот момент он осознал полностью, что же совершил, и что утра для него не наступит: эта ночь – последняя в его жизни. Они его любили и хотели, чтобы он жил несмотря ни на что. Марко резко сел, внутри обожгли ребра, голова была как в тумане – он даже не заметил, как в его руке оказался телефон и как дрожащие от страха пальцы набрали один-единственный номер.

Снова.

– Райнер…– спустя всего два гудка вырвалось у него на рваном вздохе.

– Марко, ты в порядке?– несмотря на поздний час, тот, очевидно, не спал, настороженность ночным звонком сквозила в словах.

– Нет. Я… я наглотался таблеток,– неизгладимый стыд от собственных действий и слабости обжег еще сильнее, чем ребра и внутренности.

– Verdammte Scheisse! – он даже не узнал привычный голос в тот момент.

Ханджи ворвалась к нему спустя, наверно, минуту; когда Марко вернули обратно в палату, он обжегся о взгляд Райнера, мгновенно опустив взор в пол, но все равно ощущал, как он не покидал его ни на секунду. Взгляд этот говорил доходчивей всех возможных в этой ситуации слов, даже яснее, чем возмущения Ханджи.