Мир из собственных осколков (СИ), стр. 21

– Я простой парень из простой рабочей семьи, где жизненные правила просты и незатейливы, а традиции сводятся к сбору всех родственников в Рождество и другие праздники за одним столом. Остальное для меня – слишком чуждые материи. Я понимаю более человечные, нормальные для себя вещи. Ты… скажешь мне сейчас то, что сказал пару недель назад? Повторишь? – голос Бертольда тих, размерен, но почти надломился под конец вопроса.

– Слишком распространенная фраза, даже на немецком,– так же тихо откликнулся Райнер, его взгляд сфокусировался на секунду на Марко, потом снова всецело на лице Бертольда.– Но ты и так все знаешь. Я никогда не разбрасываюсь словами.

Бертольд понимающе вздохнул, преодолевая осторожными шагами последние крохи расстояния между ними; Райнер лишь успел кинуть обеспокоенный взгляд в сторону Марко, едва прочитав все откровенные намерения в темных глазах.

Бертольд наклонился и провел языком от его подбородка до скулы, с трудом сдержавшись, чтобы не укусить и не оттянуть щеку, оставляя алеющий след.

Марко не видел этого, уловил только лишь резкое движение периферическим зрением и развернулся так же стремительно – Бертольд стоял и взирал на него спокойно, руки висели вдоль тела, Райнер не обращал на него внимания: смотрел за окно, закинув нога на ногу, лишь его грудь вздымалась чуть тяжелее.

– Я тоже, Райнер. Что бы ни происходило. Все эти годы,– прошептал Бертольд, дотронувшись до его плеча.– Закончи все дела, пожалуйста. Может, теперь этой возможной свободе впервые хватит на нас двоих.

И ушел так же незаметно, как и внезапно обнаружился. Райнер так и сидел на месте, странным взглядом провожая облака за окном.

– Он – твой бывший? – не выдержал и в лоб спросил Марко.

Собственные интонации вовсе не вышли непринужденными, но и он сам впервые сталкивался с чем-то подобным.

– Ты хочешь впервые устроить мне сцену? – выгнул бровь Райнер.

– Перестань, я прекрасно понимаю, что ты не практиковал воздержание до двадцати пяти лет, и что я твой не единственный партнер за всю жизнь. Но этот разговор был очень странный, пусть я не понял ни слова.

– Марко, ты что, застал нас в какой-то компрометирующей ситуации? Ты же умный и уже взрослый парень, чтобы опускаться до таких склок.

Райнер был хорош собой, общителен, состоятелен, и пользовался популярностью не только внутри своего круга общения, но и с новыми людьми. Марко часто замечал, как и женщины смотрели на него, порой откровенно лезли, многих не останавливало и кольцо на левом безымянном пальце, которое он иногда надевал как раз для того, чтобы отсечь ненужное общение. Оба они никогда не выражали истинную природу своих отношения на публике, поэтому Марко приходилось лишь молчать и в таких ситуациях и смотреть, как Райнер сам уходил от тесного знакомства, мысленно улыбаясь тому, что все эти женщины не знали всей правды. Этот мужчина был всецело его и телом, и душой, Марко никогда не сомневался в искренности этого факта с тех пор, как Райнер впустил его в свою жизнь, сказав, что больше никогда не оставит. В это тогда так хотелось поверить.

Однако что делать с мужчинами, он даже не думал. Особенно с бывшими, прилетевшими из Германии – далекой Европы, где он вообще не знал, что происходило, и где он сам никогда не был. Но Марко был благодарен Райнеру за то, что тот сказал все открыто и не стал врать о том, что этот Бертольд был его коллегой, другом или еще кем. Это подкупило и заставило пожалеть о собственном выпаде.

Но то, что увидел Марко позже вечером, заставило его пораженно остановиться на полпути туда, куда он шел – Райнер стоял на балконе, в его руке в сумерках виднелся темно-красный тлеющий огонек сигареты. Никогда еще Марко не видел, чтобы он курил, даже никогда не чувствовал от него запаха табака.

– Не думал, что ты куришь,– удивился он, становясь рядом.

– Крайне редко.

– Все же герр Гувер сказал что-то не то? – Марко облокотился на перила и взирал на огни большого города под собой.

– Опять ты за него…

– Райнер, я уже не тот мальчик с наивными слепо-влюбленными глазами, для которого ты был богом и недосягаемым идеалом, в присутствии которого было страшно и неловко открыть рот, а под взглядом все сжималось от благоговейного трепета. Ты тоже человек, мой партнер, пусть старше, богаче и опытней меня, с бо́льшим ворохом дел и проблем. Поэтому я и спрашиваю, что произошло: я хочу помочь, пусть не делом, но хотя бы поддержкой. Если ты считаешь, что это не мое дело, то скажи прямо, ты никогда не мялся со мной, не делай этого и сейчас.

– Ты вправду по-хорошему заматерел. Действительно не тот замкнутый и неуверенный в себе мальчик, которого я помню в начале нашего знакомства. Разглядывал, думая, что я не вижу, все написано на мордашке.

– Такие мальчики не выживают в этом мире: кто-то да и сожрет, так и строится пищевая цепочка. Ну, или естественный отбор. Только не говори, что скучаешь по нему, и я стал для тебя слишком стар в свои почти двадцать один.

– Нет, совсем нет,– улыбнулся Райнер, окидывая его фигуру внимательным взглядом.– Возраст идет тебе на пользу, ты вытянулся, стал совсем ладный. Не забивай себе голову Бертольдом. Как ты сам сказал, у меня больше проблем и дел, так что решу все сам.

Марко смотрел на него внимательно, рассудив, что лезть в душу не станет. Но после его последней затянувшейся поездки что-то действительно поменялось в их отношениях, теперь это трудно было отрицать. Райнер так же был с ним обходителен, но словно охладел к нему, как к партнеру. Он стал ощущать, что ему словно снова семнадцать, а Райнер превращался в старшего брата и хорошего приятеля с этими его почти целомудренными касаниями.

Марко сократил последние шаги между ними и прислонился к крепкому плечу, обхватил руками талию, поддавшись желанию просто постоять в тишине под скрывавшим их черным ночным небом на недосягаемой для чужих глаз высоте. Он принимал многое: правила и ограничения, держался в рамках осторожности, чтобы быть вместе с тем, кем хотел, но смириться с тем, что проблема затаилась уже не извне, а между ними, было уже невозможно.

– Иди в постель, я скоро присоединюсь,– широкая ладонь на ягодице очертила приятный полукруг, голос был низок и шелковист, он огладил нутро приятным успокоением.

Той ночью Райнер долго играл с его волосами, пропускал их через пальцы, крепко удерживал, не давая отстраниться, и оттягивал, когда Марко прогибался в спине. Все, как обычно, все, как привыкло и желало тело, откликалось и изливалось реализованным желанием, стекающим по ногам на сбитые простыни. Но именно тогда что-то странно екнуло у Марко в груди. Все, как в его первый раз, но тогда он был всецело поглощен новыми ощущениями и переполняющими чувствами, чтобы обратить внимание. Те же почти механические поглаживания его напряженных и раскрытых навстречу Райнеру бедер, тот же задумчивый и словно отсутствующий взгляд после в потолок, когда они просто лежали рядом.

У Марко был выбор: начать принимать беспокойную реальность или полностью расслабиться под руками, что привлекли его наверх, снова даря такую приятную ласку и наслаждение, без слов просящих оседлать бедра. Дальше слушать мягкий обволакивающий шепот на грубом, но таком красивом чужом языке, позволить Райнеру обхватить его подбородок, заставив посмотреть на себя, глаза в глаза.

Марко некстати впервые подумал, что в период между тем, когда он оборвал все контакты сразу после гибели родителей, и как Райнер возник на пороге, наверняка, оба они состояли в других отношениях. Марко был со вторым своим любовником недолго, но Райнер так крепко обосновался в мыслях, что Марло было не под силу выбить его оттуда своей неуверенной осторожностью. С кем был Райнер тот год, и мог ли этот человек так же вытеснить Марко из его мыслей, угадать теперь было невозможно. Но призрачное присутствие Бертольда Гувера за златисто-зеленой радужкой чуть расфокусированного взгляда ощущалось так же, как и Райнера тогда, когда Марко впервые принял чувства Марло.