Мир из собственных осколков (СИ), стр. 16

Марко прекрасно помнил, что начиналось год назад, но давал себе установку не циклиться на воспоминаниях, что ровно год назад все было еще в порядке, и, что, возможно, были возможности все предотвратить. Он старался думать о другом: стоило ли браться за еще более сложные и ответственные работы, которые и оплачивались соответствующе? Марко оглянулся чрез плечо: за его спиной на столе был раскрыт ноутбук с очередными заказами, которые он планировал завершить уже к вечеру. Перевел взгляд вбок: в сопутствующих планах было немного ужаться в средствах и начать откладывать, чтобы начать менять мебель или хотя бы тот ужасный старый и скрипучий диван.

Его размышления прервались неожиданно и резко, мокрые руки замерли в раковине: на пороге кто-то был.

Марко открыл дверь.

Захлопнул ее от неожиданности так быстро, что едва не прищемил себе пальцы.

Все мысли, образы, желания, которые Марко месяцами пытался если не стереть, то запрессовать глубоко в недрах памяти, сошлись в одно обличие и снесли все его усилия вдребезги.

Райнер сам открыл дверь, а ставшие словно ватными руки Марко даже не попытались ее удержать.

– И все-таки ты нашелся,– произнес он.

Эти глаза не давали возможности отвечать, думать, оставляли только возможность стоять и смотреть. Перед ними у Марко чувство, что ему снова будто семнадцать, и он подросток с большим животрепещущим сердцем, полным чувств, который не может связно излагать не без того спутанные мысли; однако сейчас ему восемнадцать, и жизнь слишком рано преподнесла ему непомерные для возраста испытания. Но Марко не казалось, он видел, что и Райнер изменился за эти месяцы: стал таким, от которого он, скоро уже девятнадцатилетний, повзрослевший и очерствевший на подростковую чушь, безвозвратно пропадал снова. Сердце ускоряло темп, разгоняя кровь быстрее по сосудам и капиллярам, нагоняя в каждую клеточку его тела то самое забытое чувство, с которым он отчаянно рвал. Он пытался возненавидеть Райнера за его отсутствие рядом в такой период, и себя за позорную слабость, но в голове отдавался только пульс – так сердце заглушило всякое сопротивление разума.

Глаза Райнера бегло осмотрелись, заметили плотно заставленные едой и посудой столешницы, занятый бумагами и ноутбуком обеденный стол, взгляд скользнул по лестнице наверх и остановился чуть дольше на диване.

Вернулся снова на Марко.

И Марко просто сдался, хотя до этого не собирался прощать ему свое одиночество. Райнер чувствовал его надвигающуюся капитуляцию и снес в нем последние бастионы сомнений полностью без возможности на восстановления.

Этот самый диван в одно мгновение оказался под его спиной, сверху его придавила идеальная тяжесть, руки Райнера уверенно, на грани грубости ласкали тело, проникали под одежду, и Марко ничего с этим поделать не мог: оголодавшее тело откликалось рефлективно, и без занудства мозга зная, что ему нужно. Его штаны с бельем слетели на пол, и это заставило почти позорно заскулить.

– Подожди, я не готов,– надрывным шепотом повторял Марко, однако его колени непроизвольно разошлись в стороны еще больше, он думал, что ничего лучше не ощущал даже в тот вечер, когда оказался под Райнером в обнаженном бесстыдстве, отдавая ему всего себя.

– К чему ты не готов, Марко?

Райнер выпрямился, грубо и нетерпеливо дернул молнию на куртке, взгляд ни на градус не отрывался от Марко, его глаз и стремительно розовеющих щек; сам Марко не мог отвести взор от того, как Райнер уверенно и почти с дразнящей показательностью расстегнул ремень и расправился с застежкой черных джинс.

Слюна во рту загустела. Райнер подсунул ладонь ему под затылок, большой палец поддел подбородок и погладил по мгновенно разомкнувшимся в тихом выдохе губам. Марко прикусил фалангу и вернул ему подернутый поволокой взгляд, вспоминая, как в свой первый и единственный раз с ним боялся и невероятно стеснялся опустить его хоть на дюйм ниже уровня пупка. Сейчас он беззастенчиво разглядывал обнаженные мускулистые бедра и ловил очевидную реакцию Райнера, понимая, что именно он ее вызывал.

– Разве не готов? – поддразнил Райнер, собирая вязкую слюну на пальцы.

И провел кончиками пальцев по виску и щеке, нажим фаланг усилился у ключиц, его ладонь волнистой линией огладила ребра и впалый живот, узнавшее привычное обращение и мгновенно откликнувшееся на него тело Марко отозвалось самым покорным откликом, когда рука коснулась до самого сокровенного.

– Будто бы сам не понимаешь…– пробормотал Марко, нетерпеливо водя по его предплечьям и пытаясь просунуть руки как можно дальше под кожу куртки.

– Все я понимаю. Сожми плотнее бедра…

Марко не ругался, но сейчас не мог прикусить язык от новых ощущений. Райнер только удовлетворенно хмыкнул, обводя ладонями его сведенные вместе колени, и от этого звука дрожь прошла по всему телу, быстро, как волна – наращивая силу и ударяя в ту же точку, где нарастающие безжалостные толчки только распаляли жар в тесноте напряженных бедер. Марко закричал, выгнулся, пока Райнер делал все возможное, чтобы он оставался на вершине как можно дольше.

Потолок в этом доме был на удивление белым, за окном щебетали птицы, а Марко пытался выровнять дыхание и угомонить разогнавшееся не на шутку сердце.

– Я смог на тебя выйти только когда ты приобрел это жилье. Где ты жил до этого? – Райнер нарушил молчание первым.

– У парня одного,– честно признался Марко, даже не желая ничего придумывать.

Взгляд Райнера потяжелел, и он позволил себе чуждое ему доселе мстительное удовлетворение; нега постепенно покидала тело, и стали приходить воспоминания всего того, что происходило в его жизни до этого момента, как он проходил их в полном одиночестве.

– Марко…

– Если ты заикнешься о том, что я что-то сделал не так, то вылетишь отсюда без права на возвращение. Даже не думай. Ты… ты даже не представляешь…

Марко спрятал глаза в изгибе локтя. Он так никому не рассказывал то, что случилось той страшной ночью, хранил все при себе, и теперь чувства, прессованные столь долго, стали вырываться, неконтролируемо – впервые за несколько месяцев он почувствовал подкативший к горлу ком.

Нет. Нет. Не сейчас и не при Райнере.

Марко почувствовал, как защипало в носу, сжало горло в спазме всхлипа, по вискам непрошено опустились мокрые дорожки, затерявшиеся в темных волосах. Он едва не расплакался тогда, когда позвонил Райнеру в последний раз, не позволял слез позже, сейчас же Марко не мог контролировать себя. Как обычно при этом человеке, второй раз возникающим в темноте и серости будней, чтобы дать почувствовать, какой может быть та самая образцовая жизнь, которой он, видимо, так и не был достоин.

Райнер взял его за запястье, отвел руку в сторону, Марко не противился, отрывая мокрое лицо – он как был для него впечатлительным школьником, теперь просто стал чутким молодым человеком, который лишь хотел храбриться, но не мог. И теперь скрываться под этим взглядом было последним, бесполезным делом.

Как в том очень далеком дне, пока самом счастливом и запоминающимся в его жизни, Райнер поднес его кисть к губам и коснулся ими костяшек. Легкая грусть кольнула в душе, перед глазами за закрытыми веками восставали воспоминания, как Райнер сделал точно так же перед тем, как отправить его домой, и теперь Марко не знал – цепляться ли за них или отогнать прочь, чтобы больше напрасно не мельтешили. Но они погасли в прошлом, едва он распахнул глаза в яркой вспышке настоящего: Райнер чувственно поцеловал его ладонь и скользнул ниже к запястью, потом к предплечью, груди, плечам, шее. Марко запустил ему руку в светлые волосы и притянул на себя; сейчас в нем что-то треснуло, вырывалось словами и новыми мокрыми дорожками, которые Райнер подхватывал губами со щек и ресниц, все переживания, неуверенность в себе, страхи и обиды. Тогда Марко осознал полноценно, что слишком устал биться с обстоятельствами, проблемами, будущим, не мог бороться ни с Райнером, ни с самим собой. Райнер бормотал ему в макушку извинения и заверения, что он будет рядом и больше не оставит. Марко слушал, что у него самого был напряженный год, и почти убаюкивался от глубокого тихого голоса.