Мир из собственных осколков (СИ), стр. 13

После занятий Марко решил остаться в библиотеке, где не было отвлекающих моментов и соблазнов – лишь он, учебники, конспекты и кипа заданий, нерешенных и требующих работы над ошибками. Время летело быстро, у него даже кончились чернила в стержне одной из ручек, заготовленные бутерброды, но еще неоткрытые ни разу страницы учебников не желали подходить к концу. Оповещение о закрытии нарушило налаженный темп работы без пятнадцати восемь – надо было возвращаться домой, а завтра вернуться уже хотя бы за час до занятий и опять попытаться наверстать упущенное в самые короткие сроки.

Окна были темны, родителей еще не было дома. Марко вспомнил, что они планировали на неделе куда-то уехать относительно далеко по делам, но он не мог никак вспомнить, по каким, и точно ли это было сегодня. Однако сомневаться не приходилось в одном: в случае задержек или позднего возвращения всегда действовало двухстороннее правило предупреждать об этом. Телефон же его был пуст. Марко набрал номер матери, но услышал стандартный голос, записанный оператором; он нахмурился, набрал отца, но тот не отвечал. Ему это совсем не понравилось, и после двух сообщений каждому из родителей о том, что он дома, Марко пытался отвлечься домашней рутиной, однако все время проверяя мобильник.

Настоящая паника стала подкатывать к полуночи. Он совершенно не знал, что делать, и был без малейшего понятия, кто мог знать, где его родители могли быть и чем заняты в столь поздний час. Так по-настоящему страшно ему еще никогда не было: снедающая тревога и полное бессилие над ситуацией, и только бесполезные попытки выйти хоть как-то на связь через звонки и сообщения. Ни разу до этого Марко не был в подобной ситуации, он заставлял себя думать рационально, подбирать логичные объяснения, почему все обойдется, но с каждым новым тянущимся часом это было все больше невозможно делать.

Телефон зазвонил ближе к четырем утра, мимолетное успокоение было насколько сильно, что ощутилось почти болезненно. Но заговоривший с ним голос Марко слышал впервые. Внутренности снова стали холодеть, когда незнакомец начал с очевидной осторожностью подбирать верные слова усталым голосом, не говоря ничего напрямую, но одно представление, что он из больницы не сулило хорошего исхода. Этот врач не отвечал напрямую на самый важный вопрос, и это пугало практически до темных пятен перед глазами.

Чудес не бывает, а надежда существует только в наивной голове – Марко понял это, прибыв в больницу в паре десятков километров вдали от города, и закрепил для себя это утверждение, едва взглянув на врача, что звонил ему ранее. Авария была слишком серьезной и свела все шансы практически к нулю: отец погиб сразу, мама ушла по дороге в больницу, так и не придя в сознание.

Сначала это был чистый шок, парализующий все чувства, замедливший восприятие, лишь отпустивший его через минуты. И тогда его накрыло по-настоящему. Марко даже не мог сказать, когда успокоился, сколько прошло минут или часов, но в этот момент организм словно исчерпал все свои физические и моральные ресурсы, отпустил вообще все, что только мог держать в себе, не оставив ничего. К нему подходили люди в халатах, давали воду, успокоительные, пытались говорить, куда-то проводить, но видение в полутемном морге двух тел, полностью скрытых под неестественно светлой материей, словно пятнами, намеренно концентрирующими на себе все внимание без возможности оторваться, никак было не стереть из памяти. Эти образы представали перед глазами, впечатались в подкорку сознания, проецировались в память на всю оставшуюся жизнь. Как кровопийцы, не желающие отпускать, пока не вытянут все живые чувства и эмоции до пустого и отрешенного ко всему вокруг сосуда.

Марко осел на пол в коридоре вдали от всех глаз и разговоров, набрал номер, на другом конце которого остался теперь единственный человек, кто мог его выслушать и которому он был нужен.

– Райнер…– вырывалось у него сразу, едва гудки прекратились.

– Ты что-то хотел?

Этот голос. Низкий, глубокий, но сейчас такой отстраненный, сухой, вовсе не тот, что заворожил его своей теплотой, когда их никто не слышал среди их уединения. Марко так тянулся к этому отсутствующему теплу, словно подбитое первым весенним морозом хрупкое подвявшее растение к солнцу, но встретившее прохладный порыв ветра. Ведь солнце было так высоко и недоступно в недосягаемой выси небес, с дерна и грязи земли до него было никогда не дотянуться. И сейчас именно этот безразличный к его имени голос не дал сразу распахнуть душу, а вместо этого сжаться в еще больший комок дрожащих чувств и вспомнить о своем месте, которое, кажется, никогда не было по-настоящему рядом с этим недосягаемым мужчиной.

– Я… Ты… сейчас занят?

Руки все еще дрожали, как и губы, но он не позволил себе в этот момент дать волю и сорваться снова, хотя серьезный ментальный коллапс уже угрожающе довлел, грозя в любой момент поглотить его полностью.

– Сейчас не самое подходящее время,– интонации Райнера были безучастны, а голос приглушен, словно он не хотел, чтобы его разговор кто-то слышал.

Обида резанула невероятно сильно, полоснула наотмашь сверху по свеженанесенной неисцелимой ране потери, что кровоточила ужасом и черным отчаянием. Он прикусил губу, отвел динамик в сторону, крепко зажмурился, чувствуя, что снова мокли не без того влажные ресницы.

– Извини. Я больше не стану тебя доставать.

Его собственный голос не дрогнул, но спазм сдавил горло и сотряс тело, едва Марко успел первым завершить вызов.

Что довлело, теперь обрушилось на него полностью, сминая все моральное сопротивление под собой.

Марко уже не вспомнит ни спустя часы, ни через месяцы, как, размазывая слезы по щекам, уверенными движениями вытаскивал сим-карту, что исчезла в сливе канализации, как удалял все аккаунты в соцсетях, любое свое упоминание, где бы то ни было под своим реальным именем. Детство закончилось не тогда, в чужой постели, а сейчас, когда он в одиночку принял свое первое разумное решение. От детства не оставалось ничего, когда он договаривался о похоронах родителей, слушая, что «по понятным причинам» гробы должны быть закрытыми. Оно осталось под могильной плитой, такой шокирующе контрастной с заливающим ее ярким летним солнцем на насыщенной зеленью лужайке. Наверно, это только в фильмах природа замирала и плакала дождем в такие дни, в жизни же ей совершенно не было дела до ничьих проблем. Появились и исчезли из ниоткуда и в никуда родственники, про которых он даже не думал, обсуждавшие «бедного сироту», но не заходящие дальше этих сожалений. Марко безмерно раздражало уже это жалостливое перешептывание, но он молчал, просто знал, что им поживиться будет особо нечем и они все разъедутся очень скоро. Одноклассники соболезновали, качали головами, но у них не было тех отношений, с которыми от них можно было ожидать большего.

После похорон Марко объял страх в собственном доме, даже более свирепый и острый, чем после судьбоносного звонка. Дом стал казаться вдруг чуждой и пугающей громадой, напоминающей о жизни, которая уже никогда не вернется к нему вместе с родителями из толщи земли. Привычные тишина и темнота, что всегда создавали вокруг уютный кокон собственных мечтаний, мыслей и планов, теперь стали всепоглощающими и давящими, превратившись в пустоту, откуда материализовавывались страхи, тревоги, пугающие мысли и призраки прошлого, что извращали настоящее и комкали до неузнаваемости будущее. Он включал свет у себя в спальне, в коридоре, спустился вниз по лестнице, где с его шагами зажигались плафоны, и вспыхивали лампы в светильниках и люстре в гостиной – свет объял видимые взору углы дома, но легче ничуть не стало. Из темноты ночи вышла реальность – пустота вокруг и тишина. Теперь они будут с ним всегда.

Экзамены он сдал лишь бы сдать, покидая аудиторию первым минут через десять после начала, получить аттестат и навсегда вычеркнуть школу из жизни. Про дальнейшее образование он даже не думал, хотя с такими результатами про что-то нормальное можно забыть – было просто не до этого, не до расколовшегося будущего и всех сопутствующих перспектив, которые он рисовал себе, выжимая скорость на пути в новый город и новую жизнь.