Мир из собственных осколков (СИ), стр. 11
– Не спят: свет горит, видишь?– подметил Райнер.– Ждут. А ты что за чепуху пытался придумать и навешать им на уши?
Марко вспомнил, как за минут сорок до этого пытался придумать на ходу более или менее правдоподобную ложь, которая могла бы спасти его от лишних вопросов и ненужных подозрений в стенах дома. Получалось и вправду из рук вон плохо, вдобавок, так хотелось назло тому же Райнеру выдумать что-то, отчего он получил бы право не ночевать дома, однако по взгляду того он понял, что такого лучше не делать.
– Было бы лучше, скажи я им правду?– невесело усмехнулся Марко.
Он никогда не исключал возможности сокрытия отношений: несмотря на, казалось бы, общую толерантность социума в этом вопросе, Марко понимал, что тех, кто был настроен негативно, было все же достаточно. Однако на деле таиться со временем становилось все менее приятно, уходил поначалу возникший задор и элемент запретной романтики, приходила суровая реальность с не воодушевляющим намеком на не столь идеальные отношения.
Но это не сильно умаляло чувств Марко – к Райнеру и ко всей жизни в целом. Он проникся столько долгожданными и желанными переменами и укрепляющей вокруг свои позиции весной, что плавила то самое в груди не менее эффективно, чем снег на улице. Все прошлые обиды так и остались в салоне автомобиля – Марко не смог оставить их у себя в сердце, когда Райнер напоследок притянул его к себе и поцеловал на прощание – очень это было тянуще и сладко; каждая доля мига словно записью откладывалась в его памяти ощущениями губ и рук, трепетом в груди и ставшими снова шальными мыслями. Он очень хотел, чтобы в этот самый момент где-то высоко пролетела, так называемая, «падающая звезда», и чтобы желание, воплощающее вечность этого мига, сбылось. Но возвращаться было надо и без очевидных примечаний Райнера: Марко кольнула совесть оттого, что в столь поздний час родители ждали его, так и не сомкнув глаз. Несмотря на то, что все оправдания показались даже ему самому глуповатыми и несколько нелепыми из-за сочинения их на ходу, домочадцы вопросов не задавали – лишь мать поинтересовалась, не голоден ли он. С максимальной непринужденностью пришлось отказаться – Райнер разрешил ему похозяйничать у себя в холодильнике, пока сам он убирался, а уж поживиться там было чем.
С еле сдерживаемой улыбкой, с трудом скрываемой от родителей, Марко прошел наверх к себе в комнату, где вскоре и заснул с таким же изгибом губ, кутаясь в одеяло. От чувств дуреют – Марко стал понимать, что же скрывается за этими словами, это новое, незнакомое и кажущееся иррациональным ему чувство ворвалось в его жизнь и стало управлять, подстраивая под себя.
Шли дни, принося с каждым днем большую уверенность Марко в том, что если сам он начал считать те спонтанные события началом нового витка их отношений, то Райнер наоборот словно дистанцировался. Нет, они продолжали видеться время от времени; Райнер его не избегал, однако, к своему сожалению, Марко снова начал замечать появившуюся в партнере отстраненность, которая была до того самого вечера. Марко навязчивым быть не хотел, позволяя предположениям едва не убедить себя, что все дело было в больших объемах работы, и что Райнеру действительно было трудно уделить ему время в полной мере, как хотелось бы. Он уже не настаивал на ночевках, поскольку знал бесполезность всех попыток – Райнер был принципиален в этом вопросе. Впрочем, откровенных в своем бесстыдстве касаний, как и объятий с поцелуями, от которых чудесным образом пропадали все мысли, от Райнера не следовало тоже. Райнер мог коснуться его лба или виска губами, но ничего более смелого и откровенного он себе не позволял. Мотивы подобного поведения открылись для Марко с фразой «Дождемся июня», что была сказана как раз в контексте развития их отношений. Марко поначалу растерялся, нахмурился, спустя секунды он понял, о чем говорил Райнер и что конкретно подразумевал – ведь именно шестнадцатого июня ему исполнялось восемнадцать.
– Господи, это всего лишь три месяца, что поменяется? Раз уж на то пошло, то ты переступил со мной ту этическую для себя границу и не без моего добровольного согласия. Все уже произошло, глупо отрицать этот факт!
– А что произошло?– Райнер приподнял тонкую светлую бровь.
Марко едва открыл рот, чтобы назвать вещи своими именами, но замолчал, потупив взгляд в пол: вот наверняка залился румянцем, иначе щеки бы так не вспыхнули. Хотя нет, ему начинало казаться, что он поспешно сделал вывод, притом неверный – это были стыд и обида. Он мог понять опасения любовника по поводу вступления в связь с несовершеннолетним школьником, пусть и достигшим возраста согласия, однако заявление, пусть и формальное, призывающее молчать о случившемся, больно ударило по первым чувствам молодого парня: как же так ничего не произошло?.. В тот день их близости Марко понимал, что именно с его настойчивости Райнер проявил слабину и все же сорвался; парень был любим и не менее желанен – уверенность в этом не могла его покинуть, только не после перевернувшего его мировосприятие вечера в апартаментах Райнера. Иначе, кто знает, какие бы мысли, крепящие совсем иную уверенность, полезли бы ему в голову.
А позже, через две недели, Райнер сказал, что уезжает, сославшись предварительно на накопившиеся на родине дела; Марко даже не спрашивал – он все равно в этом ничего не понимал, и не возражал – на подобное прав у него не хватало, как печально это не было признавать, он даже не мог назвать себя любовником этого человека при таких непонятных и размытых отношениях. А еще рейс был утренний, притом в будний день – совсем неудобное время, чтобы прибыть в аэропорт, поэтому Марко довольствовался скромной возможностью попрощаться с Райнером лишь по телефону, при этом с печалью понимая, что один только голос слышать ему недостаточно.
После отлета потянулись одни за другими сутки, пять дней в неделю он усиленно посвящал свое время школе и учебе, а на выходных досадовал вечной занятостью Райнера и разницей в часовых поясах, из-за которых им так и не удавалось нормально поговорить. Это расстраивало так же, как и его заявление о том, что в ближайшие пару месяцев он Европу не покинет. Так Марко постепенно и незаметно для себя самого вернулся к прежнему укладу жизни, по которому он жил до встречи с Райнером; это принять оказалось тяжело, несмотря на то, что еще осенью без этого человека он жил вполне размеренно и хорошо. Райнер действительно круто изменил его жизнь, и лишь уже в разлуке Марко стал понимать это сполна.
========== Часть 2. “День, когда начнется новая жизнь” ==========
Комментарий к Часть 2. “День, когда начнется новая жизнь”
Все, что дальше: Не бечено
No Beta We Die Like Men (с)
Утро позднего мая разбудило его теплым рассветом, проникающим настойчивым светом сквозь желтые шторы. Марко вылез из кровати и распахнул окно; солнце всего на секунду резануло неприятно по глазам, а затем, словно извиняясь, коснулось кожи приятным теплом в контрасте с по-утреннему прохладным ветром, потрепавшим его по темным волосам. Марко взглянул на тихую безмятежность, раскинувшуюся под окнами: легкую дымку тумана, нависшую над окропленной росой травой, яркие лучи, прячущиеся в закрученных кронах могучих дубов, редких прохожих, спешащих по своим делам. Глядя на пробуждающуюся вокруг жизнь, он размышлял о том, что уже и школа, в которой ему нравилось, стала тяготить его, хотелось июня, в котором запестрила бы красками не только природа; ждать оставалось недолго.
Полюбовавшись еще немного на столь красивый в своей естественности вид, Марко взглянул на часы: времени до выхода в школу еще навалом – у него вошло в привычку вставать в несусветную рань, от которой уже не избавиться. Он мысленно прикидывал, сколько же времени на столь далеких европейских землях, и стоило ли позвонить Райнеру – они не виделись уже долго, и неживое изображение на экране не шло ни в какое сравнение с настоящим, реальным присутствием, от которого было теплее, чем от солнца. Разница в семь часов между Чикаго и Берлином откладывала определенные неудобства. Впрочем, в Германии Райнер тоже надолго не задерживался, и ему оставалось порой только гадать, где он мог быть сейчас. Марко отвернулся от окна и оглядел свою комнату: под кроватью лежали гантели, возле них, чуть выглядывая из тени, ноутбук; обычный распорядок утра нарушился с удовольствием, Марко раскрыл компьютер с бьющимся в нетерпении, словно в первый раз, сердцем.