Здесь и сейчас (СИ), стр. 20

Мраморный гигант встал на отведенное ему место рядом со скамьей, и Тибальт лег на лавку лицом вниз, переводя дыхание и елозя по совсем промокшей простыне.

Меркуцио опустился под воду с головой и вынырнул, довольно отфыркиваясь, щеки его разгоряченно пылали. Он обернулся и посмотрел на Тибальта, взгляд скользнул по голове, повернутой лицом к стене и покоящейся на руках. В памяти всплыл момент пробуждения, когда рыжий обнаружил, что Капулетти спит рядом. И снова внутри стало растекаться непонятное тепло, как тогда в библиотеке, но теперь его это не удивляло, наоборот, крепло ощущение, что все так и должно быть. Иначе он представлял себе эти две недели наказания наедине с Капулетти, мысль об одиночестве и тоске давно уже не возникала, а желание сбежать теперь перебивалось еще больше желанием, чтобы побег этот с ним разделил его сокамерник.

Вот бы вдвоем выбраться из поместья, дойти до деревеньки, притаившейся внизу холма, покутить там вовсю. Деревенские готовы предоставить любое развлечение, только плати золотом. Ну, уж выпивку и девчонок щедрым синьорам предложат точно. А потом, веселыми, хмельными и разомлевшими от женской ласки, вернуться назад и уснуть. Почему-то снова представилось, что засыпают они в одной постели. Интересное желание. Меркуцио поймал себя на мысли, что даже не столько вино и женские прелести влекут его в деревню, сколько возможность поделиться этим с Тибальтом, словно они старые друзья. Друзья. Приятное слово, и примерить его на Капулетти было любопытно, но почему-то не ложилось оно так, как с Ромео и Бенволио. Для отношений с Тибальтом было нужно что-то другое, иное название. Меркуцио закрыл глаза, пытаясь подобрать правильное слово, но мыслям мешали постоянно всплывающие образы зеленых глаз и алых губ на бледной коже. А все-таки, каким бы был поцелуй этого ангела смерти, холодным? Или пылким и чувственным?

От мыслей его отвлекли вошедшие слуги с подносами. Они выставили на стол блюда с фруктами, финиками и орехами, два кувшина с вином и бокалы. Дождавшись, пока они уйдут, Меркуцио встал, вытерся простыней, от чего она стала совсем мокрой, бросил ее на пол рядом со столом и голышом отправился в маленькое помещение, где они раздевались. Захватив две сухие простыни, рыжий вернулся назад и увидел, что Тибальт уже на ногах у стола, наливает вино в бокалы. При взгляде на голого Меркуцио его скулы чуть порозовели, но Тибальт больше не отворачивался, очевидно, привыкая к первозданному виду рыжего. Меркуцио протянул ему сухую простыню и сам стал оборачивать свою вокруг бедер. Краем глаза он наблюдал, как упала на пол использованная мокрая ткань, как длинные белые ноги обволакивает новая белая материя, и успел скользнуть взглядом по бедру прежде, чем его скрыла простыня.

Тибальт не отвернулся, не отошел в сторону и не выказал никакого смущения, оголяясь перед ним, и, даже поймав на себе внимательный взгляд синих глаз, не смутился, а ответил таким же внимательным взглядом, и губы Меркуцио сами собой расползлись в улыбке. Словно напряжение, царившее между ними с первого дня заточения, дало брешь и истончалось, постепенно и осторожно, но уже довольно ощутимо. Тибальт улыбнулся, словно подтверждая это, и тут у Меркуцио в животе прозвучало голодное урчание. Секунду они смотрели друг на друга, и тут тишину комнаты разбил их дружный приступ хохота.

Тибальт взял с блюда яблоко, бокал вина и вернулся на скамейку, удобно устраиваясь. Меркуцио набил себе рот орехами и финиками, сосредоточенно сжевал их и выплюнул косточки, взял гроздь винограда, свой бокал и уселся рядом с Капулетти.

— Когда мой дядя приговаривал нас к заключению, вряд ли он представлял, что наши страдания в одиночестве будут выглядеть вот так, — Меркуцио махнул рукой, показывая на пространство вокруг себя. Тибальт ухмыльнулся и пригубил вино.

— Он заточил нас, чтобы мы доказали, что можем прожить бок о бок и не поубивать друг друга, что ж, в этом смысле его наказание очень действенно, я уже два дня не мечтаю тебя прикончить.

Меркуцио засмеялся и поднял бокал, предлагая за это выпить. Сделав несколько глотков, он отставил бокал и поднес к губам кулак с гроздью, отрывая зубами несколько виноградин.

— Дядя всегда желал, чтобы я учился на своих ошибках, всегда выбирал наказание не столько жестокое, сколько поучительное, — Меркуцио задумался. — В этом он мне очень напоминает отца.

Тибальт внимательно посмотрел на лицо рыжего, ставшее вдруг серьезным.

— Однажды, когда я был мальчишкой, я сбежал от учителя по греческому языку и увязался в лес с сыновьями конюха. Они хотели погонять в овраге змей. Мне было запрещено ходить туда, но разве я кого-то слушал. В итоге мы заплутали, провалились в болото и просидели на поваленном дереве в трясине до самой ночи, пока я вдруг не услышал голос отца, звавшего меня. Конюх так выдрал сыновей, что те и по сей день стараются держаться от меня подальше. А меня отец на следующий день отвез подальше в лес и оставил со словами: “Раз ты такой бесстрашный, давай найди дорогу назад сам”. Пришпорил коня и ускакал. Я тогда плакал, злился на него, звал. Потом решил, что выберусь, назло всем выберусь. Долго я плутал, конечно, но обида и злость не давали сдаться, и в итоге я наконец услышал лай моего любимого пса из нашей своры и побежал на звук. Так и выбрался.

Меркуцио говорил, скользя взглядом по стенам, погружаясь все глубже в воспоминания.

— Я тогда не знал, что отец никуда не уехал, а спешился и шел за мной, на таком расстоянии, чтобы я не заметил, а впереди за мной наблюдали стражники с луками, готовые убить любого, кто ко мне подошел бы. И собака залаяла не просто так, а потому что ее спустили с цепи мне навстречу. Об этом мне потом дядя рассказал, когда я жаловался ему на жестокость отца. Мне так и не хватило духу признаться ему, что я знал правду, — рыжий вздохнул и закрыл глаза, — Даже когда сидел около его постели и смотрел, как он умирает. Так и не решился рассказать.

Он тряхнул головой, попытался проглотить комок, подступивший к горлу, и тут понял, что все это время Тибальт не сводил с него глаз. Он просто сидел, застывший как статуя, смотрел в лицо рыжего и внимательно слушал. Меркуцио поймал взгляд зеленых глаз и прочитал в них сочувствие и понимание. Делла Скала грустно улыбнулся и снова поднес к губам бокал.

— А твой отец… Был с тобой суров?

Тибальт задумчиво посмотрел перед собой, словно подбирая слова.

— Я бы не сказал, что он был суров. Он редко меня хвалил, но и наказывал не часто. Когда стало понятно, что я болен, он очень заботился о том, чтобы я не оставался один, вызывал к себе лучших лекарей. Когда мне разрешили учиться фехтованию, он внимательно следил, чтобы я не делал ошибок, чтобы не нападал бездумно. Он учил в первую очередь защищаться, а уже потом атаковать. Тогда мне это не нравилось, а сейчас я его понимаю. Он учил меня беречь себя, — Тибальт поднял глаза и вдруг хитро улыбнулся. — Чтобы меня не покалечили, как я тебя сегодня.

— Покалечил он меня, как же! Вы, синьор, нахал! — Меркуцио усмехнулся, — Защита — дело, конечно, нужное, но без риска, что за радость от жизни, с тоски ведь умереть можно.

— Кто напрасно рискует, тому улыбается сойти в могилу раньше времени, — назидательно проговорил Капулетти.

— От вас ли я это слышу, синьор бесстрашный воитель, бросающийся в одиночку на трех противников! — Меркуцио замолчал, вспоминая схватку, из-за которой они с Тибальтом оказались здесь. Мысль повела его дальше.

— Твой отец учил тебя не рисковать. И сам, насколько я знаю, избегал напрасного риска. Но разве не сошел он рано в могилу? Он был осторожен, и его это не спасло, разве нет?

Тибальт молчал.

— А мой отец? Никогда не вступал в напрасные драки, даже с женщинами старался не спорить, ни в одной дуэли за всю жизнь не принял участия, даже в юности. И умер молодым, от лихорадки, — Меркуцио облизнул губы, переводя дыхание и внимательно смотря на Тибальта. — Так ответь мне, о многомудрый мой Тибальт, что же все-таки хуже? Умереть молодым, потому что рисковал, или умереть молодым, так и не познав радостей жизни, потому что на риск смелости не хватило?