Пол с Терауры (СИ), стр. 23
Она подошла — шаг за шагом — к огню. Легла — едва вне досягаемости. И она осталась.
Пол — Пол не касался её. Не той ночью. Не следующей. Он просто — был там. Тёплый. Тихий. Безопасный.
На третью ночь — она пришла к нему. Прижала свою узкую голову — к его хорошей руке. И замурлыкала. Ржавым, сломанным мурлыканьем — словно она не мурлыкала — давно.
Привет, прошептал Пол, беззвучно плача. Привет, Сут.
Сут — за черноту, за угол у дымохода, где она впервые спала (она выбрала его той ночью — самое тёплое место, место королевы).
Она была худая — кости под чернотой. Он кормил её — рыбой, мягкими частями. Она ела — жадно, затем — изящно, словно вспоминая — манеры.
Где ты была? спрашивал он её, держа её (теперь она позволяла). Что — случилось?
Она мурлыкала — ржавое мурлыканье — и не отвечала. Кошки не отвечают. Но Пол — Пол знал: она была — одна. Долго. Как — я.
Больше нет, сказал он ей яростно. Ты — моя. Моя нация.
Наша, исправило чихание Чары. Она — наша.
Наша, согласился Пол, держа чёрную кошку, чувствуя, как она оттаивает. Моя нация — растёт.
Уменьшенная — никогда снова, пообещал он тьме. Только — растёт.
Пол смотрел, как Инкас охотится, — однажды, летом, — и видел совершенство.
Старый кот — древний, с помутневшими глазами, осторожный — спал на заборе. Мышь — шевельнулась в траве внизу. И Инкас — исчез. Не — шевельнулся. Исчез. Серое пятно. Прыжок. И затем — сидел, мышь схвачена, смотрел на Пола с огромным удовлетворением.
Видишь? сказали зелёные глаза. Всё ещё — умею.
Пол — засмеялся — восхищённый. «Ты — удивительный».
Очевидно, моргнул Инкас — устраиваясь к своей еде с торжественной серьёзностью.
Пол — смотрел — и думал: он — старый. Старше — деревни, может быть. И всё ещё —
Совершенный.
Возраст — он перевернул это — не — отнимает этого. То — умение. То — я.
Разве что — холодная мысль — то — сглаживание — отнимет.
Но Инкас — он посмотрел на старого кота — не — выглажен. Он — слишком — застывший. Как — бетон.
Как — я, подумал Пол — яростно. Я — буду — бетоном.
Те — стражи — решил он — есть — бетон. Старая женщина. Петерсон. Агата. Инкас.
И — я.
Он — сидел с Инкасом — пока мышь не исчезла (вся до крошки; кошки основательны) — и старый кот — мурлыкал — ржавое мурлыканье — и Пол — почувствовал — себя удержанным. Временем. Той — традицией.
Научи меня, сказал он Инкасу молча. Как — продержаться.
Смотри, сказало мурлыканье. Внимай. И —
Прыгай — когда это — важно.
Я — запомню, пообещал Пол.
Я — буду.
Глава 15 — Коппер
Коппер пришёл в глубине зимы, когда Полу было девять: щенок, восьми недель, цвета новых пенни, предложенный старым Петерсоном с той грубостью, которой мужчины прикрывают доброту.
«Сука принесла шестерых. Шестерых мне не держать. Хочешь одного, мальчик? Руки у тебя для этого есть». Пауза. «Рука, в смысле. У тебя есть — ну, знаешь».
Пол знал. Он взял щенка на свою одну здоровую руку, и щенок — тёплый, пахнущий молоком и соломой — посмотрел на него снизу вверх глазами, ещё голубыми от новизны, и сердце Пола, которое он считал полностью занятым, дало место.
Он назвал его Коппером за цвет и за другое, чем была медь: металл, который проводит ток. Ты будешь проводить ток этого дома, сказал он ему, и щенок укусил его за большой палец игольчатыми зубами, и Пол засмеялся, и Чара — серьёзная, достойная Чара, королева нации — тщательно обнюхала щенка, вздохнула глубоким вздохом взрослого, созерцающего молодёжь, и легла рядом с ним. Мой, сказала её поза. Я его научу.
Она так и сделала. Воспитание Коппера стало главным развлечением зимы: Чара учила его границам двора, манерам леса, правильному способу встречать Пола (всем телом, без сдержанности, как будто каждое возвращение — воскресение). Инкас учил его кошкам — урок первый, преподанный одной неторопливой лапой: уважение. Сут, ко всеобщему удивлению, усыновила его целиком, спала, свернувшись у его живота, и мыла ему уши своим шершавым языком, пока он извивался.
Пол тренировал его своей здоровой рукой и бесконечным терпением. Сидеть. Ждать. Ко мне. Щенок учился быстро — собаки хотят учиться; это их природа, так же как арифметика была природой Анны. К весне Коппер умел ходить у ноги, умел ждать на берегу реки, пока Пол проверял лески, умел находить потерянную перчатку в глубокой траве. Он был, думал Пол, лучшей собакой в Миллбруке, и говорил это громко каждому, кто хотел слушать, — а это был никто, кроме его нации, которая соглашалась.
Томас был дома четыре дня в апреле. На третий день Пол — гордый, распираемый, девятилетний и неспособный это сдержать — привёл Коппера во двор, где Томас работал над гусеничным узлом гусеничной машины, и провёл щенка через все его упражнения. Сидеть. Ждать. Ко мне. Лапу — лапа легла в ладонь Пола, торжественная, как подпись.
Томас смотрел. Когда показ закончился, он кивнул — тот кивок, кивок забора, который не нужно чинить, — и сказал: «Хороший пёс», — и вернулся к гусеничному узлу.
Пол стоял там, с тёплым весом Коппера у своей ноги и двумя слогами отца в груди, и чувствовал знакомый отток, чувство крови из пореза. Хороший пёс. Два слога. Для щенка, а не для мальчика, который его тренировал. Мальчик был — чем? Забором. Достаточной работой.
Коппер, будучи собакой, не заметил. Коппер прижался к ноге Пола, запыхавшийся, гордый, пахнущий весенней грязью, совершенно уверенный, что мир добр. Ты прав, сказал он ему безмолвно, встав на колени, чтобы зарыть лицо в медную шерсть на его шее. Ты прав, а он неправ, и я не знаю, почему я всё прошу воды у пустого колодца.
В ту ночь голоса были нежны, хоть раз: он сказал хороший пёс, это что-то, такие, как он, больше не говорят против ты тренировал месяц, месяц своей одной здоровой рукой, и получил кивок, предназначенный собаке. Пол дал им спорить. Он учился: голоса никогда не побеждали, и это было нормально. Спор был мышлением. Мышление было бытием-человеком. Выглаженные не спорили — по этому их и узнавали.
Он спал с щенячьим теплом Коппера у спины и устойчивостью Чары у ног, и снилось ему — впервые за месяцы — ничего. Это был лучший его сон за годы.
Тренировка заняла всю зиму, и это была самая счастливая работа, которую Пол когда-либо делал.
Он начал с сидеть — основы, говорил старый Петерсон, всего. Он держал кусочек рыбы над носом Коппера, и щенок — весь ноги, уши и оптимизм — бросался на неё, как пушистая ракета, и Пол смеялся, и Чара вздыхала глубоким вздохом опытной, и они пробовали снова. И снова. Пока одним чудесным днём после полудня зад щенка не коснулся земли — и остался, — и Пол радостно вскрикнул, и Чара гавкнула, и Инкас — на заборе — одобрительно закрыл глаза, и Сут в честь этого гонялась за собственным хвостом.
Ждать было труднее. Природой Коппера было движение — мир был интересен, и он намеревался исследовать его весь, немедленно. Пол учился терпению так, как учит река: будучи неподвижнее того, чего ждёшь. Он усаживал Коппера ждать, отходил на десять шагов и ждал. Щенок дрожал — жди, жди, мир происходит без меня — и Пол ждал, и Чара ложилась рядом со щенком, вот так, дыши, вот так, и медленно — так медленно — ожидания удлинялись. Десять шагов. Двадцать. Вне поля зрения, за сарай — сердце Пола в горле — и назад, и щенок всё ещё сидел, вибрируя от гордости.
